Она его любит — он её ПАПА. Помогите,пожалуйсто (Я порядочная, даже очень. Вся моя жизнь — дети и


Елена Веснова — Про папу от дочки: Стих

В жизни девочек крошечных
И старух поседевших,
Есть мужчина особенный –
Он любим и безгрешен!

Он – единственный в мире!
Он – заменит любого!
И на жизни пунктире
Нет другого такого!

Он не спит тёмной ночью,
Если ты заболеешь…
Он помочь тебе хочет,
Раз сама не умеешь…

Он тебя защитит
И согреет любовью!
Он с тобою грустит,
И смеётся с тобою!

Учит точным наукам,
Рисовать помогает…
И тебя он, хитрюгу,
Всей душой обожает!

О тебе только помнит
Он в глубокой разлуке…
Жадно ловит при встрече
Твои тонкие руки!

Он поддержит, научит,
И подскажет умело…
Твои страхи озвучит,
Самой сделает смелой!

В светлых чувствах признаться
Он тебе помогает!
С миром ростом сравняться
Он тебе предлагает!

Как знаком его запах,
И рубашка, и шляпа…
Обниму и шепну:
«Я люблю тебя, Папа!»

Отцы и дети (главы 5-8)

Страница: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
Примечания: 1 2 3 4 5

На другое утро Базаров раньше всех проснулся и вышел из дома. «Эге! — подумал он, посмотрев кругом, — местечко-то неказисто». Когда Николай Петрович размежевался с своими крестьянами, ему пришлось отвести под новую усадьбу десятины четыре совершенно ровного и голого поля. Он построил дом, службы и ферму, разбил сад, выкопал пруд и два колодца; но молодые деревца плохо принимались, в пруде воды набралось очень мало, и колодцы оказались солонковатого вкуса. Одна только беседка из сирени и акаций порядочно разрослась; в ней иногда пили чай и обедали. Базаров в несколько минут обегал все дорожки сада, зашел на скотный двор, на конюшню, отыскал двух дворовых мальчишек, с которыми тотчас свел знакомство, и отправился с ними в небольшое болотце, с версту от усадьбы, за лягушками.

— На что тебе лягушки, барин? — спросил его один из мальчиков.

— А вот на что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда не потакал им и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я и буду знать, что и у нас внутри делается.

— Да на что тебе это?

— А чтобы не ошибиться, если ты занеможешь и мне тебя лечить придется.

— Разве ты дохтур?

— Васька, слышь, барин говорит, что мы с тобой те же лягушки. Чудно!

— Я их боюсь, лягушек-то, — заметил Васька, мальчик лет семи, с белою, как лен, головою, в сером казакине с стоячим воротником и босой.

— Чего бояться? разве они кусаются?

— Ну, полезайте в воду, философы, — промолвил Базаров.

Между тем Николай Петрович тоже проснулся и отправился к Аркадию, которого застал одетым. Отец и сын вышли на террасу, под навес маркизы; возле перил, на столе, между большими букетами сирени, уже кипел самовар. Явилась девочка, та самая, которая накануне первая встретила приезжих на крыльце, и тонким голосом проговорила:

— Федосья Николаевна не совсем здоровы, прийти не могут; приказали вас спросить, вам самим угодно разлить чай или прислать Дуняшу?

— Я сам разолью, сам, — поспешно подхватил Николай Петрович. — Ты, Аркадий, с чем пьешь чай, со сливками или с лимоном?

— Со сливками, — отвечал Аркадий и, помолчав немного, вопросительно произнес: — Папаша?

Николай Петрович с замешательством посмотрел на сына.

— Что? — промолвил он.

Аркадий опустил глаза.

— Извини, папаша, если мой вопрос тебе покажется неуместным, — начал он, — но ты сам, вчерашнею своею откровенностью, меня вызываешь на откровенность. ты не рассердишься.

— Ты мне даешь смелость спросить тебя. Не оттого ли Фен. не оттого ли она не приходит сюда чай разливать, что я здесь?

Николай Петрович слегка отвернулся.

— Может быть, — проговорил он наконец, — она предполагает. она стыдится.

Аркадий быстро вскинул глазами на отца.

— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы.

Голос Аркадия дрожал сначала: он чувствовал себя великодушным, однако в то же время понимал, что читает нечто вроде наставления своему отцу; но звук собственных речей сильно действует на человека, и Аркадий произнес последние слова твердо, даже с эффектом.

— Спасибо, Аркаша, — глухо заговорил Николай Петрович, и пальцы его опять заходили по бровям и по лбу. — Твои предположения действительно справедливы. Конечно, если б эта девушка не стоила. Это не легкомысленная прихоть. Мне неловко говорить с тобой об этом; но ты понимаешь, что ей трудно было прийти сюда при тебе, особенно в первый день твоего приезда.

— В таком случае я сам пойду к ней, — воскликнул Аркадий с новым приливом великодушных чувств и вскочил со стула. — Я ей растолкую, что ей нечего меня стыдиться.

Николай Петрович тоже встал.

— Аркадий, — начал он, — сделай одолжение. как же можно. там. Я тебя не предварил.

Но Аркадий уже не слушал его и убежал с террасы. Николай Петрович посмотрел ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце его забилось. Представилась ли ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между им и сыном, сознавал ли он, что едва ли не большее бы уважение оказал ему Аркадий, если б он вовсе не касался этого дела, упрекал ли он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в нем, но в виде ощущений — и то неясных; а с лица не сходила краска, и сердце билось.

Послышались торопливые шаги, и Аркадий вошел на террасу.

— Мы познакомились, отец! — воскликнул он с выражением какого-то ласкового и доброго торжества на лице. — Федосья Николаевна точно сегодня не совсем здорова и придет попозже. Но как же ты не сказал мне, что у меня есть брат? Я бы уже вчера вечером его расцеловал, как я сейчас расцеловал его.

Николай Петрович хотел что-то вымолвить, хотел подняться и раскрыть объятия. Аркадий бросился ему на шею.

— Что это? опять обнимаетесь? — раздался сзади их голос Павла Петровича.

Отец и сын одинаково обрадовались появлению его в эту минуту; бывают положения трогательные, из которых все-таки хочется поскорее выйти.

— Чему ж ты удивляешься? — весело заговорил Николай Петрович. — В кои-то веки дождался я Аркаши. Я со вчерашнего дня и насмотреться на него не успел.

— Я вовсе не удивляюсь, — заметил Павел Петрович, — я даже сам не прочь с ним обняться.

Аркадий подошел к дяде и снова почувствовал на щеках своих прикосновение его душистых усов. Павел Петрович присел к столу. На нем был изящный утренний, в английском вкусе, костюм; на голове красовалась маленькая феска. Эта феска и небрежно повязанный галстучек намекали на свободу деревенской жизни; но тугие воротнички рубашки, правда не белой, а пестренькой, как оно и следует для утреннего туалета, с обычною неумолимостью упиралась в выбритый подбородок.

— Где же новый твой приятель? — спросил он Аркадия.

— Его дома нет; он обыкновенно встает рано и отправляется куда-нибудь. Главное, не надо обращать на него внимания: он церемоний не любит.

— Да, это заметно. — Павел Петрович начал, не торопясь, намазывать масло на хлеб. — Долго он у нас прогостит?

— Как придется. Он заехал сюда по дороге к отцу.

— А отец его где живет?

— В нашей же губернии, верст восемьдесят отсюда. У него там небольшое именьице. Он был прежде полковым доктором.

— Тэ-тэ-тэ-тэ. То-то я все себя спрашивал: где слышал я эту фамилию: Базаров. Николай, помнится, в батюшкиной дивизии был лекарь Базаров?

— Точно, точно. Так этот лекарь его отец. Гм! — Павел Петрович повел усами. — Ну, а сам господин Базаров, собственно, что такое? — спросил он с расстановкой.

— Что такое Базаров? — Аркадий усмехнулся. — Хотите, дядюшка, я вам скажу, что он собственно такое?

— Сделай одолжение, племянничек.

— Как? — спросил Николай Петрович, а Павел Петрович поднял на воздух нож с куском масла на конце лезвия и остался неподвижен.

— Он нигилист, — повторил Аркадий.

— Нигилист, — проговорил Николай Петрович. — Это от латинского nihil, ничего, сколько я могу судить; стало быть, это слово означает человека, который. который ничего не признает?

— Скажи: который ничего не уважает, — подхватил Павел Петрович и снова принялся за масло.

— Который ко всему относится с критической точки зрения, — заметил Аркадий.

— А это не все равно? — спросил Павел Петрович.

— Нет, не все равно. Нигилист — это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип.

— И что ж, это хорошо? — перебил Павел Петрович.

— Смотря как кому, дядюшка. Иному от этого хорошо, а иному очень дурно.

— Вот как. Ну, это, я вижу, не по нашей части. Мы, люди старого века, мы полагаем, что без принсипов (Павел Петрович выговаривал это слово мягко, на французский манер, Аркадий, напротив, произносил «прынцип», налегая на первый слог), без принсипов, принятых, как ты говоришь, на веру, шагу ступить, дохнуть нельзя. Vous avez change tout cela*, дай вам Бог здоровья и генеральский чин, а мы только любоваться вами будем, господа. как бишь?

* Вы все это изменили (франц.).

— Нигилисты, — отчетливо проговорил Аркадий.

— Да. Прежде были гегелисты, а теперь нигилисты. Посмотрим, как вы будете существовать в пустоте, в безвоздушном пространстве; а теперь позвони-ка, пожалуйста, брат, Николай Петрович, мне пора пить мой какао.

Николай Петрович позвонил и закричал: «Дуняша!» Но вместо Дуняши на террасу вышла сама Фенечка. Это была молодая женщина лет двадцати трех, вся беленькая и мягкая, с темными волосами и глазами, с красными, детски пухлявыми губками и нежными ручками. На ней было опрятное ситцевое платье; голубая новая косынка легко лежала на ее круглых плечах. Она несла большую чашку какао и, поставив ее перед Павлом Петровичем, вся застыдилась: горячая кровь разлилась алою волной под тонкою кожицей ее миловидного лица. Она опустила глаза и остановилась у стола, слегка опираясь на самые кончики пальцев. Казалось, ей и совестно было, что она пришла, и в то же время она как будто чувствовала, что имела право прийти.

Павел Петрович строго нахмурил брови, а Николай Петрович смутился.

— Здравствуй, Фенечка, — проговорил он сквозь зубы.

— Здравствуйте-с, — ответила она негромким, но звучным голосом и, глянув искоса на Аркадия, который дружелюбно ей улыбался, тихонько вышла. Она ходила немножко вразвалку, но и это к ней пристало.

На террасе в течение нескольких мгновений господствовало молчание. Павел Петрович похлебывал свой какао и вдруг поднял голову.

— Вот и господин нигилист к нам жалует, — промолвил он вполголоса.

Действительно, по саду, шагая через клумбы, шел Базаров. Его полотняное пальто и панталоны были запачканы в грязи; цепкое болотное растение обвивало тулью его старой круглой шляпы; в правой руке он держал небольшой мешок; в мешке шевелилось что-то живое. Он быстро приблизился к террасе и, качнув головою, промолвил:

— Здравствуйте, господа; извините, что опоздал к чаю, сейчас вернусь; надо вот этих пленниц к месту пристроить.

— Что это у вас, пиявки? — спросил Павел Петрович.

— Вы их едите или разводите?

— Для опытов, — равнодушно проговорил Базаров и ушел в дом.

— Это он их резать станет, — заметил Павел Петрович, — в принсипы не верит, а в лягушек верит.

Аркадий с сожалением посмотрел на дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом. Сам Павел Петрович почувствовал, что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к нему жаловаться, что работник Фома «либоширничает» и от рук отбился. «Такой уж он Езоп, — сказал он между прочим, — всюду протестовал себя дурным человеком; поживет и с глупостью отойдет».

Базаров вернулся, сел за стол и начал поспешно пить чай. Оба брата молча глядели на него, а Аркадий украдкой посматривал то на отца, то на дядю.

— Вы далеко отсюда ходили? — спросил наконец Николай Петрович.

— Тут у вас болотце есть, возле осиновой рощи. Я взогнал штук пять бекасов; ты можешь убить их, Аркадий.

— А вы не охотник?

— Вы собственно физикой занимаетесь? — спросил, в свою очередь, Павел Петрович.

— Физикой, да; вообще естественными науками.

— Говорят, германцы в последнее время сильно успели по этой части.

— Да, немцы в этом наши учители, — небрежно отвечал Базаров.

Слово германцы, вместо немцы, Павел Петрович употребил ради иронии, которой, однако, никто не заметил.

— Вы столь высокого мнения о немцах? — проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое.

— Тамошние ученые дельный народ.

— Так, так. Ну, а об русских ученых вы, вероятно, но имеете столь лестного понятия?


— Пожалуй, что так.

— Это очень похвальное самоотвержение, — произнес Павел Петрович, выпрямляя стан и закидывая голову назад. — Но как же нам Аркадий Николаич сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им?

— Да зачем же я стану их признавать? И чему я буду верить? Мне скажут дело, я соглашаюсь, вот и все.

— А немцы все дело говорят? — промолвил Павел Петрович, и лицо его приняло такое безучастное, отдаленное выражение, словно он весь ушел в какую-то заоблачную высь.

— Не все, — ответил с коротким зевком Базаров, которому явно не хотелось продолжать словопрение.

Павел Петрович взглянул на Аркадия, как бы желая сказать ему: «Учтив твой друг, признаться».

— Что касается до меня, — заговорил он опять, не без некоторого усилия, — я немцев, грешный человек, не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нутру. Еще прежние туда-сюда; тогда у них были — ну, там Шиллер, что ли. Гетте. Брат вот им особенно благоприятствует. А теперь пошли все какие-то химики да материалисты.

— Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, — перебил Базаров.

— Вот как, — промолвил Павел Петрович и, словно засыпая, чуть-чуть приподнял брови. — Вы, стало быть, искусства не признаете?

— Искусство наживать деньги, или нет более геморроя! — воскликнул Базаров с презрительною усмешкой.

— Так-с, так-с. Вот как вы изволите шутить. Это вы все, стало быть, отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку?

— Я уже доложил вам, что ни во что не верю; и что такое наука — наука вообще? Есть науки, как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует вовсе.

— Очень хорошо-с. Ну, а насчет других, в людском быту принятых, постановлений вы придерживаетесь такого же отрицательного направления?

— Что это, допрос? — спросил Базаров.

Павел Петрович слегка побледнел. Николай Петрович почел должным вмешаться в разговор.

— Мы когда-нибудь поподробнее побеседуем об этом предмете с вами, любезный Евгений Васильич; и ваше мнение узнаем, и свое выскажем. С своей стороны, я очень рад, что вы занимаетесь естественными науками. Я слышал, что Либих сделал удивительные открытия насчет удобрения полей. Вы можете мне помочь в моих агрономических работах: вы можете дать мне какой-нибудь полезный совет.

— Я к вашим услугам, Николай Петрович; но куда нам до Либиха! Сперва надо азбуке выучиться и потом уже взяться за книгу, а мы еще аза в глаза не видали.

«Ну, ты, я вижу, точно нигилист», — подумал Николай Петрович.

— Все-таки позвольте прибегнуть к вам при случае, — прибавил он вслух. — А теперь нам, я полагаю, брат, пора пойти потолковать с приказчиком.

Павел Петрович поднялся со стула.

— Да, — проговорил он, ни на кого не глядя, — беда пожить этак годков пять в деревне, в отдалении от великих умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные люди этакими пустяками больше не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. Что делать! Видно, молодежь точно умнее нас.

Павел Петрович медленно повернулся на каблуках и медленно вышел; Николай Петрович отправился вслед за ним.

— Что, он всегда у вас такой? — хладнокровно спросил Базаров у Аркадия, как только дверь затворилась за обоими братьями.

— Послушай, Евгений, ты уже слишком резко с ним обошелся, — заметил Аркадий. — Ты его оскорбил.

— Да, стану я их баловать, этих уездных аристократов! Ведь это все самолюбивые, львиные привычки, фатство. Ну, продолжал бы свое поприще в Петербурге, коли уж такой у него склад. А впрочем, Бог с ним совсем! Я нашел довольно редкий экземпляр водяного жука, Dytiscus marginatus, знаешь? Я тебе его покажу.

— Я тебе обещался рассказать его историю, — начал Аркадий.

— Ну полно, Евгений. Историю моего дяди. Ты увидишь, что он не такой человек, каким ты его воображаешь. Он скорее сожаления достоин, чем насмешки.

— Я не спорю; да что он тебе так дался?

— Надо быть справедливым, Евгений.

— Это из чего следует?

И Аркадий рассказал ему историю своего дяди. Читатель найдет ее в следующей главе.

Павел Петрович Кирсанов воспитывался сперва дома, так же как и младший брат его Николай, потом в пажеском корпусе. Он с детства отличался замечательною красотой; к тому же он был самоуверен, немного насмешлив и как-то забавно желчен — он не мог не нравиться. Он начал появляться всюду, как только вышел в офицеры. Его носили на руках, и он сам себя баловал, даже дурачился, даже ломался; но и это к нему шло. Женщины от него с ума сходили, мужчины называли его фатом и втайне завидовали ему. Он жил, как уже сказано, на одной квартире с братом, которого любил искренно, хотя нисколько на него не походил. Николай Петрович прихрамывал, черты имел маленькие, приятные, но несколько грустные, небольшие черные глаза и мягкие жидкие волосы; он охотно ленился, но и читал охотно, и боялся общества. Павел Петрович ни одного вечера не проводил дома, славился смелостию и ловкостию (он ввел было гимнастику в моду между светскою молодежью) и прочел всего пять, шесть французских книг. На двадцать восьмом году от роду он уже был капитаном; блестящая карьера ожидала его. Вдруг все изменилось.

В то время в петербургском свете изредка появлялась женщина, которую не забыли до сих пор, княгиня Р. У ней был благовоспитанный и приличный, но глуповатый муж и не было детей. Она внезапно уезжала за границу, внезапно возвращалась в Россию, вообще вела странную жизнь. Она слыла за легкомысленную кокетку, с увлечением предавалась всякого рода удовольствиям, танцевала до упаду, хохотала и шутила с молодыми людьми, которых принимала перед обедом в полумраке гостиной, а по ночам плакала и молилась, не находила нигде покою и часто до самого утра металась по комнате, тоскливо ломая руки, или сидела, вся бледная и холодная, над псалтырем. День наставал, и она снова превращалась в светскую даму, снова выезжала, смеялась, болтала и точно бросалась навстречу всему, что могло доставить ей малейшее развлечение. Она была удивительно сложена; ее коса золотого цвета и тяжелая, как золото, падала ниже колен, но красавицей ее никто бы не назвал; во всем ее лице только и было хорошего, что глаза, и даже не самые глаза — они были невелики и серы, — но взгляд их, быстрый, глубокий, беспечный до удали и задумчивый до уныния, — загадочный взгляд. Что-то необычайное светилось в нем даже тогда, когда язык ее лепетал самые пустые речи. Одевалась она изысканно. Павел Петрович встретил ее на одном бале, протанцевал с ней мазурку, в течение которой она не сказала ни одного путного слова, и влюбился в нее страстно. Привыкший к победам, он и тут скоро достиг своей цели; но легкость торжества не охладила его. Напротив: он еще мучительнее, еще крепче привязался к этой женщине, в которой даже тогда, когда она отдавалась безвозвратно, все еще как будто оставалось что-то заветное и недоступное, куда никто не мог проникнуть. Что гнездилось в этой душе — Бог весть! Казалось, она находилась во власти каких-то тайных, для нее самой неведомых сил; они играли ею, как хотели; ее небольшой ум не мог сладить с их прихотью. Все ее поведение представляло ряд несообразностей; единственные письма, которые могли бы возбудить справедливые подозрения ее мужа, она написала к человеку почти ей чужому, а любовь ее отзывалась печалью; она уже не смеялась и не шутила с тем, кого избирала, и слушала его и глядела на него с недоумением. Иногда, большею частью внезапно, это недоумение переходило в холодный ужас; лицо ее принимало выражение мертвенное и дикое; она запиралась у себя в спальне, и горничная ее могла слышать, припав ухом к замку, ее глухие рыдания. Не раз, возвращаясь к себе домой после нежного свидания, Кирсанов чувствовал на сердце ту разрывающую и горькую досаду, которая поднимается в сердце после окончательной неудачи. «Чего же хочу я еще?» — спрашивал он себя, а сердце все ныло. Он однажды подарил ей кольцо с вырезанным на камне сфинксом.

— Что это? — спросила она, — сфинкс?

— Да, — ответил он, — и этот сфинкс — вы.

— Я? — спросила она и медленно подняла на него свой загадочный взгляд. — Знаете ли, что это очень лестно? — прибавила она с незначительною усмешкой, а глаза глядели все так же странно.

Тяжело было Павлу Петровичу даже тогда, когда княгиня Р. его любила; но когда она охладела к нему, а это случилось довольно скоро, он чуть с ума не сошел. Он терзался и ревновал, не давал ей покою, таскался за ней повсюду; ей надоело его неотвязное преследование, и она уехала за границу. Он вышел в отставку, несмотря на просьбы приятелей, на увещания начальников, и отправился вслед за княгиней; года четыре провел он в чужих краях, то гоняясь за нею, то с намерением теряя ее из виду; он стыдился самого себя, он негодовал на свое малодушие. но ничто не помогало. Ее образ, этот непонятный, почти бессмысленный, но обаятельный образ слишком глубоко внедрился в его душу. В Бадене он как-то опять сошелся с нею по-прежнему; казалось, никогда еще она так страстно его не любила. но через месяц все уже было кончено: огонь вспыхнул в последний раз и угас навсегда. Предчувствуя неизбежную разлуку, он хотел, по крайней мере, остаться ее другом, как будто дружба с такою женщиной была возможна. Она тихонько выехала из Бадена и с тех пор постоянно избегала Кирсанова. Он вернулся в Россию, попытался зажить старою жизнью, но уже не мог попасть в прежнюю колею. Как отравленный, бродил он с места на место; он еще выезжал, он сохранил все привычки светского человека; он мог похвастаться двумя, тремя новыми победами; но он уже не ждал ничего особенного ни от себя, ни от других и ничего не предпринимал. Он состарился, поседел; сидеть по вечерам в клубе, желчно скучать, равнодушно поспорить в холостом обществе стало для него потребностию, — знак, как известно, плохой. О женитьбе он, разумеется, и не думал. Десять лет прошло таким образом, бесцветно, бесплодно и быстро, страшно быстро. Нигде время так не бежит, как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит еще скорей. Однажды, за обедом, в клубе, Павел Петрович узнал о смерти княгини Р. Она скончалась в Париже, в состоянии близком к помешательству. Он встал из-за стола и долго ходил по комнатам клуба, останавливаясь как вкопанный близ карточных игроков, но не вернулся домой раньше обыкновенного. Через несколько времени он получил пакет, адресованный на его имя: в нем находилось данное им княгине кольцо. Она провела по сфинксу крестообразную черту и велела ему сказать, что крест — вот разгадка.

Это случилось в начале 48-го года, в то самое время, когда Николай Петрович, лишившись жены, приезжал в Петербург. Павел Петрович почти не видался с братом с тех пор, как тот поселился в деревне: свадьба Николая Петровича совпала с самыми первыми днями знакомства Павла Петровича с княгиней. Вернувшись из-за границы, он отправился к нему с намерением погостить у него месяца два, полюбоваться его счастием, но выжил у него одну только неделю. Различие в положении обоих братьев было слишком велико. В 48-м году это различие уменьшилось: Николай Петрович потерял жену, Павел Петрович потерял свои воспоминания; после смерти княгини он старался не думать о ней. Но у Николая оставалось чувство правильно проведенной жизни, сын вырастал на его глазах; Павел, напротив, одинокий холостяк, вступал в то смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на надежды, надежд, похожих на сожаления, когда молодость прошла, а старость еще не настала.

Это время было труднее для Павла Петровича, чем для всякого другого: потеряв свое прошедшее, он все потерял.

— Я не зову теперь тебя в Марьино, — сказал ему однажды Николай Петрович (он назвал свою деревню этим именем в честь жены), — ты и при покойнице там соскучился, а теперь ты, я думаю, там с тоски пропадешь.

— Я был еще глуп и суетлив тогда, — отвечал Павел Петрович, — с тех пор я угомонился, если не поумнел. Теперь, напротив, если ты позволишь, я готов навсегда у тебя поселиться.

Вместо ответа Николай Петрович обнял его; но полтора года прошло после этого разговора, прежде чем Павел Петрович решился осуществить свое намерение. Зато, поселившись однажды в деревне, он уже не покидал ее даже и в те три зимы, которые Николай Петрович провел в Петербурге с сыном. Он стал читать, все больше по-английски; он вообще всю жизнь свою устроил на английский вкус, редко видался с соседями и выезжал только на выборы, где он большею частию помалчивал, лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными выходками и не сближаясь с представителями нового поколения. И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном у Людовика-Филиппа; за то, что он всюду возил с собою настоящий серебряный несессер и походную ванну; за то, что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за то, что он мастерски играл в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность. Дамы находили его очаровательным меланхоликом, но он не знался с дамами.

— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том, что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон.

— Известное дело: нервы, — перебил Базаров.

— Может быть, только у него сердце предоброе. И он далеко не глуп. Какие он мне давал полезные советы. особенно. особенно насчет отношений к женщинам.

— Ага! На своем молоке обжегся, на чужую воду дует. Знаем мы это!

— Ну, словом, — продолжал Аркадий, — он глубоко несчастлив, поверь мне; презирать его — грешно.

— Да кто его презирает? — возразил Базаров. — А я все-таки скажу, что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен, этакой человек — не мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он не шутя воображает себя дельным человеком, потому что читает Галиньяшку и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.

— Да вспомни его воспитание, время, в которое он жил, — заметил Аркадий.

— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть как я, например. А что касается до времени — отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.

И оба приятеля отправились в комнату Базарова, в которой уже успел установиться какой-то медицинско-хирургический запах, смешанный с запахом дешевого табаку.

Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим, высоким и худым человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими глазами, который на все замечания Николая Петровича отвечал: «Помилуйте-с, известное дело-с» — и старался представить мужиков пьяницами и ворами. Недавно заведенное на новый лад хозяйство скрипело, как немазаное колесо, трещало, как домоделанная мебель из сырого дерева. Николай Петрович не унывал, но частенько вздыхал и задумывался: он чувствовал, что без денег дело не пойдет, а деньги у него почти все перевелись. Аркадий сказал правду: Павел Петрович не раз помогал своему брату; не раз, видя, как он бился и ломал себе голову, придумывая, как бы извернуться, Павел Петрович медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l’argent»* — и давал ему денег; но в этот день у него самого ничего не было, и он предпочел удалиться. Хозяйственные дрязги наводили на него тоску; притом ему постоянно казалось, что Николай Петрович, несмотря на все свое рвение и трудолюбие, не так принимается за дело, как бы следовало; хотя указать, в чем собственно ошибается Николай Петрович, он не сумел бы. «Брат не довольно практичен, — рассуждал он сам с собою, — его обманывают». Николай Петрович, напротив, был высокого мнения о практичности Павла Петровича и всегда спрашивал его совета. «Я человек мягкий, слабый, век свой провел в глуши, — говаривал он, — а ты недаром так много жил с людьми, ты их хорошо знаешь: у тебя орлиный взгляд». Павел Петрович в ответ на эти слова только отворачивался, но не разуверял брата.

* Но я могу дать вам денег (франц.).

Оставив Николая Петровича в кабинете, он отправился по коридору, отделявшему переднюю часть дома от задней, и, поравнявшись с низенькою дверью, остановился в раздумье, подергал себе усы и постучался в нее.

— Кто там? Войдите, — раздался голос Фенечки.

— Это я, — проговорил Павел Петрович и отворил дверь.

Фенечка вскочила со стула, на котором она уселась с своим ребенком, и, передав его на руки девушки, которая тотчас же вынесла его вон из комнаты, торопливо поправила свою косынку.

— Извините, если я помешал, — начал Павел Петрович, не глядя на нее, — мне хотелось только попросить вас. сегодня, кажется, в город посылают. велите купить для меня зеленого чаю.

— Слушаю-с, — отвечала Фенечка, — сколько прикажете купить?

— Да полфунта довольно будет, я полагаю. А у вас здесь, я вижу, перемена, — прибавил он, бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и по лицу Фенечки. — Занавески вот, — промолвил он, видя, что она его не понимает.

— Да-с, занавески; Николай Петрович нам их пожаловал; да уж они давно повешены.

— Да и я у вас давно не был. Теперь у вас здесь очень хорошо.

— По милости Николая Петровича, — шепнула Фенечка.

— Вам здесь лучше, чем в прежнем флигельке? — спросил Павел Петрович вежливо, но без малейшей улыбки.

— Кого теперь на ваше место поместили?

— Теперь там прачки.

Павел Петрович умолк. «Теперь уйдет», — думала Фенечка, но он не уходил, и она стояла перед ним как вкопанная; слабо перебирая пальцами.

— Отчего вы велели вашего маленького вынести? — заговорил, наконец, Павел Петрович. — Я люблю детей: покажите-ка мне его.

Фенечка вся покраснела от смущения и от радости. Она боялась Павла Петровича: он почти никогда не говорил с ней.

— Дуняша, — кликнула она, — принесите Митю (Фенечка всем в доме говорила вы). А не то погодите; надо ему платьице надеть.

Фенечка направилась к двери.

— Да все равно, — заметил Павел Петрович.

— Я сейчас, — ответила Фенечка и проворно вышла.

Павел Петрович остался один и на этот раз с особенным вниманием оглянулся кругом. Небольшая, низенькая комнатка, в которой он находился, была очень чиста и уютна. В ней пахло недавно выкрашенным полом, ромашкой и мелиссой. Вдоль стен стояли стулья с задками в виде лир; они были куплены еще покойником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвышалась кроватка под кисейным пологом, рядом с кованым сундуком с круглою крышкой. В противоположном углу горела лампадка перед большим темным образом Николая-чудотворца; крошечное фарфоровое яичко на красной ленте висело на груди святого, прицепленное к сиянию; на окнах банки с прошлогодним вареньем, тщательно завязанные, сквозили зеленым светом; на бумажных их крышках сама Фенечка написала крупными буквами: «кружовник»; Николай Петрович любил особенно это варенье. Под потолком, на длинном шнурке, висела клетка с короткохвостым чижом; он беспрестанно чирикал и прыгал, и клетка беспрестанно качалась и дрожала: конопляные зерна с легким стуком падали на пол. В простенке, над небольшим комодом, висели довольно плохие фотографические портреты Николая Петровича в разных положениях, сделанные заезжим художником; тут же висела фотография самой Фенечки, совершенно не удавшаяся: какое-то безглазое лицо напряженно улыбалось в темной рамочке, — больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой — Ермолов, в бурке, грозно хмурился на отдаленные Кавказские горы, из-под шелкового башмачка для булавок, падавшего ему на самый лоб.

Прошло минут пять; в соседней комнате слышался шелест и шепот. Павел Петрович взял с комода замасленную книгу, разрозненный том Стрельцов Масальского, перевернул несколько страниц. Дверь отворилась, и вошла Фенечка с Митей на руках. Она надела на него красную рубашечку с галуном на вороте, причесала его волосики и утерла лицо: он дышал тяжело, порывался всем телом и подергивал ручонками, как это делают все здоровые дети; но щегольская рубашечка видимо на него подействовала: выражение удовольствия отражалось на всей его пухлой фигурке. Фенечка и свои волосы привела в порядок, и косынку надела получше, но она могла бы остаться, как была. И в самом деле, есть ли на свете что-нибудь пленительнее молодой красивой матери с здоровым ребенком на руках?

— Экой бутуз, — снисходительно проговорил Павел Петрович и пощекотал двойной подбородок Мити концом длинного ногтя на указательном пальце; ребенок уставился на чижа и засмеялся.

— Это дядя, — промолвила Фенечка, склоняя к нему свое лицо и слегка его встряхивая, между тем как Дуняша тихонько ставила на окно зажженную курительную свечку, подложивши под нее грош.

— Сколько бишь ему месяцев? — спросил Павел Петрович.

— Шесть месяцев; скоро вот седьмой пойдет, одиннадцатого числа.

— Не восьмой ли, Федосья Николаевна? — не без робости вмешалась Дуняша.

— Нет, седьмой; как можно! — Ребенок опять засмеялся, уставился на сундук и вдруг схватил свою мать всею пятерней за нос и за губы. — Баловник, — проговорила Фенечка, не отодвигая лица от его пальцев.

— Он похож на брата, — заметил Павел Петрович.

«На кого ж ему и походить?» — подумала Фенечка.

— Да, — продолжал, как бы говоря с самим собой, Павел Петрович, — несомненное сходство. — Он внимательно, почти печально посмотрел на Фенечку.

— Это дядя, — повторила она, уже шепотом.

— А! Павел! вот где ты! — раздался вдруг голос Николая Петровича.

Павел Петрович торопливо обернулся и нахмурился; но брат его так радостно, с такою благодарностью глядел на него, что он не мог не ответить ему улыбкой.

— Славный у тебя мальчуган, — промолвил он и посмотрел на часы, — а я завернул сюда насчет чаю.

И, приняв равнодушное выражение, Павел Петрович тотчас же вышел вон из комнаты.

— Сам собою зашел? — спросил Фенечку Николай Петрович.

— Сами-с; постучались и вошли.

— Ну, а Аркаша больше у тебя не был?

— Не был. Не перейти ли мне во флигель, Николай Петрович?

— Я думаю, не лучше ли будет на первое время.

— Н. нет, — произнес с запинкой Николай Петрович и потер себе лоб. — Надо было прежде. Здравствуй, пузырь, — проговорил он с внезапным оживлением и, приблизившись к ребенку, поцеловал его в щеку; потом он нагнулся немного и приложил губы к Фенечкиной руке, белевшей, как молоко, на красной рубашечке Мити.

— Николай Петрович! что вы это? — пролепетала она и опустила глаза, потом тихонько подняла их. Прелестно было выражение ее глаз, когда она глядела как бы исподлобья да посмеивалась ласково и немножко глупо.


Николай Петрович познакомился с Фенечкой следующим образом. Однажды, года три тому назад, ему пришлось ночевать на постоялом дворе в отдаленном уездном городе. Его приятно поразила чистота отведенной ему комнаты, свежесть постельного белья. «Уж не немка ли здесь хозяйка?» — пришло ему на мысль; но хозяйкой оказалась русская, женщина лет пятидесяти, опрятно одетая, с благообразным умным лицом и степенною речью. Он разговорился с ней за чаем; очень она ему понравилась. Николай Петрович в то время только что переселился в новую свою усадьбу и, не желая держать при себе крепостных людей, искал наемных; хозяйка, с своей стороны, жаловалась на малое число проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в дом в качестве экономки; она согласилась. Муж у ней давно умер, оставив ей одну только дочь, Фенечку. Недели через две Арина Савишна (так звали новую экономку) прибыла вместе с дочерью в Марьино и поселилась во флигельке. Выбор Николая Петровича оказался удачным, Арина завела порядок в доме. О Фенечке, которой тогда минул уже семнадцатый год, никто не говорил, и редкий ее видел: она жила тихонько, скромненько, и только по воскресеньям Николай Петрович замечал в приходской церкви, где-нибудь в сторонке, тонкий профиль ее беленького лица. Так прошло более года.

В одно утро Арина явилась к нему в кабинет и, по обыкновению, низко поклонившись, спросила его, не может ли он помочь ее дочке, которой искра из печки попала в глаз. Николай Петрович, как все домоседы, занимался лечением и даже выписал гомеопатическую аптечку. Он тотчас велел Арине привести больную. Узнав, что барин ее зовет, Фенечка очень перетрусилась, однако пошла за матерью. Николай Петрович подвел ее к окну и взял ее обеими руками за голову. Рассмотрев хорошенько ее покрасневший и воспаленный глаз, он прописал ей примочку, которую тут же сам составил, и, разорвав на части свой платок, показал ей, как надо примачивать. Фенечка выслушала его и хотела выйти. «Поцелуй же ручку у барина, глупенькая», — сказала ей Арина. Николай Петрович не дал ей своей руки и, сконфузившись, сам поцеловал ее в наклоненную голову, в пробор. Фенечкин глаз скоро выздоровел, но впечатление, произведенное ею на Николая Петровича, прошло не скоро. Ему все мерещилось это чистое, нежное, боязливо приподнятое лицо; он чувствовал под ладонями рук своих эти мягкие волосы, видел эти невинные, слегка раскрытые губы, из-за которых влажно блистали на солнце жемчужные зубки. Он начал с большим вниманием глядеть на нее в церкви, старался заговаривать с нею. Сначала она его дичилась и однажды, перед вечером, встретив его на узкой тропинке, проложенной пешеходами через ржаное поле, зашла в высокую, густую рожь, поросшую полынью и васильками, чтобы только не попасться ему на глаза. Он увидал ее головку сквозь золотую сетку колосьев, откуда она высматривала, как зверок, и ласково крикнул ей:

— Здравствуй, Фенечка! Я не кусаюсь.

— Здравствуйте, — прошептала она, не выходя из своей засады.

Понемногу она стала привыкать к нему, но все еще робела в его присутствии, как вдруг ее мать Арина умерла от холеры. Куда было деваться Фенечке? Она наследовала от своей матери любовь к порядку, рассудительность и степенность; но она была так молода, так одинока; Николай Петрович был сам такой добрый и скромный. Остальное досказывать нечего.

— Так-таки брат к тебе и вошел? — спрашивал ее Николай Петрович. — Постучался и вошел?

— Ну, это хорошо. Дай-ка мне покачать Митю.

И Николай Петрович начал его подбрасывать почти под самый потолок, к великому удовольствию малютки и к немалому беспокойству матери, которая при всяком его взлете протягивала руки к обнажавшимся его ножкам.

А Павел Петрович вернулся в свой изящный кабинет, оклеенный по стенам красивыми обоями дикого цвета, с развешанным оружием на пестром персидском ковре, с ореховою мебелью, обитой темно-зеленым трипом, с библиотекой renaissance* из старого черного дуба, с бронзовыми статуэтками на великолепном письменном столе, с камином. Он бросился на диван, заложил руки за голову и остался неподвижен, почти с отчаяньем глядя в потолок. Захотел ли он скрыть от самых стен, что у него происходило на лице, по другой ли какой причине, только он встал, отстегнул тяжелые занавески окон и опять бросился на диван.

Стихи в память об умершем папе от дочери

Зажгу на кладбище свечу,
Пускай горит она до тла.
И у могилки прошепчу,
Ну вот я папочка пришла!
В земле холодной и сырой,
Наверно замерзаешь?
Вставай! Пошли уже домой!
Ведь как и мы скучаешь!
И хватит домом называть,
В земле глухую яму.
Я так хочу тебя обнять,
Ещё и Брат и мама.
Ну возвращайся! Хватит спать!
Смотри, как солнце светит!
Я помогу оттуда встать,
Ты только дай мне знать!
Скажи, что это шутка,
И вместе посмеёмся.
И за руки, как в детстве,
домой пойдём!!

Опять тоска сжимает крепко лапы
Впивая когти в глубь души моей,
Мне всё сильнее не хватает папы.
Шесть миллиардов на земле людей,
Но среди них — ни одного, поверьте,
Кто б эту пустоту заполнить смог.
Живу надеждой встречи после смерти,
У Вечности переступив порог.
Всё больше, больше копится усталость.
Пускай тоска не разнимает лап,
Я где-то там малышкою осталась,
А доченьки сильнее любят пап.

Да, я взрослая, всё понимаю,
но не легче от этого жить!
Всё равно я безумно скучаю!
Продолжая всё так же любить!
Продолжая о папочке думать,
И о нём, о живом вспоминать.
Задевая сердечные струны,
Что его никогда не поднять.
Что его никогда не услышать,
Что его никогда не дождаться.
Он наверно всех облаков выше,
В неизведанном божьем пространстве.
Он нас видит, конечно же видит,
И как мы, так же скучает.
Он как ангел за нами летает,
Что бы быть к нам хоть чуточку ближе.
Он конечно хотел бы вернуться,
Но уже никогда не сумеет,
В этом мире ему не проснуться,
Его сердце ничто не согреет.
И от этого только больнее,
Но не думать о нём не возможно.
С каждым днём на душе тяжелее,
И смириться, папулечка, сложно.
И не лечит проклятое время,
И не стягивает эти раны,
А внутри пустоту не восполнить,
Я бороться с собою устала!
Я хочу на всё плюнуть, забыться.
И с улыбкой вернуться домой.
Там увидеть счастливые лица,
И что б папочка снова живой.

Он был со мной. Всегда и всюду
Смеялся,плакал и грустил.
Бездонных глаз я не забуду.
И знаю — он меня любил.
Я знаю,что бы ни случалось
Он защищал всегда меня
И только память мне осталась
О нем. И я виню себя
Что не смогла я попрощаться,
Что не успела я понять
Что суждено мне с ним расстаться,
Его навечно потерять.
Я знаю точно,заслужила.
Его сберечь я не могла.
Но до безумия любила
И буду я любить всегда.
Пусть он сейчас меня не слышит,
Но знаю я,что видит он
Как тяжело без него дышит
Та,что звала его отцом..

Приходят дни, уходят ночи.
А сердце плачет и зовёт.
Ты знаешь. где-то рядом очень
Тебя всё время. дочка ждет.
И дочка. имя в сердце держит.
Храня, как талисман, в груди.
И шепчет тихо ( вдруг услышишь):
» Я так скучаю. . .приходи. »
И ты придешь, услышав будто.
И будешь сон оберегать.
И как туман растаешь утром.
А дочка. снова будет ждать.
И поплывут за днями ночи.
Тоску не вырвать из груди.
Всё шепчет дочка. тихо очень:
» Я так скучаю. . .приходи.

Когда на небе звезды зажигают,
Одна из из них твоя-я это знаю.
Уж много лет ты светишь ярким светом,
А здесь все так же, то зима. то лето.
Такой же день и точно так же жить. стремяться люди.
Устав от слез живет твоя семья.
все как обычно, но вот только без тебя.
Скажи как там на небе ты живешь?
А есть ли злоба, зависть там и ложь?
Такого там наверно не бывает,
и хитрости и подлости никто не знает.
Обрел ты там покой и нашел себе приют,
а знаешь, здесь тебя как прежде ждут.
Пусть говорят, что годы лечат, боль стирают,
Но что же сердце ноет, силы нет,
от взгляда одного на твой портрет.
О, как недолгим был земной твой век,
Мой самый лучший папа, мой самый близкий человек.

Время не лечит, время щадит
Но сердце как прежде,все так же болит.
Больше не встречу, не услышу тебя
Как ты дочурка,родная моя?

Нам к сожалению всем не дано
Вспять повернуть, что хотелось давно.
Время не лечит, время спешит
Это оно все судьбы вершит.

Жаль нам тебя,чего не успел.
Все что ты в жизни этой хотел.
Мимо прошло, но увы не вернуть.
Выбрал дорожку с ангелом в путь.

Сегодня 10 лет как не стало моего папы.
10 лет тебя нет… 10 лет…
10 лет — это целая вечность…
10 лет без тебя … 10 лет…
Лишь теперь понимаю – навечно…
Как же так, папа, милый родной
Навсегда ты ушел, не прощаясь
10 лет, 10 лет…
Без тебя 10 лет задыхаюсь…
Папа, милый смотри, как мы выросли –
дети и внуки!
Как же хочется нам прижаться к груди
и навек позабыть о разлуке…
Но теперь лишь к могиле иду
и глаза закрываю устало…
10 лет для огромной беды,
10 лет –чтоб забыть — это мало….

Ну,здравствуй, папа. .. вот, пришла к тебе пораньше.
Прости, что долго так не виделись с тобой.
Я так запуталась, не знаю, как жить дальше.
Беда опять приходит следом за бедой.

А помнишь, папа, как встречали Дни рожденья ?!
Как, вместе радуясь, шутили веселясь.
Как, все ненастья нам казались наважденьем.
Как, вместе к чёрту посылали ТУ напасть.

Твои советы, как же кстати пригодились —
Чтобы была я в этом мире всех сильней.
По ним, поверь, я как по азбуке училась.
Смогла по ним же, научить своих детей.

Ещё, ты, папа, научил меня не плакать.
Судьбе своей, не поддаваться ни за что.
И если — трудно, никогда не надо падать.
И в жизни этой, не бояться ничего.

Эххх. .. если б знал бы, как тебя мне не хватает!
Слеза упала!(обещала ж я без слёз).
Из сердца в землю, через душу протекая.
К тебе, родной мой, сквозь ромашковый погост

Ветер в окна задувает. сушит мокрые ресницы.
Как тебя нам не хватает! на плече твоём забыться,
Невозвратная потеря. словно душу надломили.
До сих пор ещё не верю, что ты где-то в звёздной пыли.
В сердце боль воспоминаний. а сиреневые тени
В равнодушии касанья мне ложаться на колени.
Задувает в окна ветер. от тебя он прилетает.
А тебя на этом свете не хватает. не хватает.

Как тяжело на свете
Терять родных людей.
Ничем уж не заменишь
Родительских корней.
Когда мой папа умер,
Так было тяжело! И боль в душе осталось,
Хоть много лет прошло.
Он в снах приходит редко,
Но в мыслях вижу я
Его портрет далекий.
Хранит его земля, Душа его летает
В далеких небесах,
За мной он наблюдает
С любовью и слезах.
Порой так не хватает
Его поддержки мне, А сердце мое знает:
В раю он, не в костре.
Так хочется прижаться
К ЕГО ГРУДИ большой
И встречей наслаждаться.
Как в детстве, всей душой! Услышать его голос,
Ласковый, родной,
И строгий, и сердитый,
Родительский такой.
Как дороги мгновенья
Всех наших милых встреч, И эти встречи могут
Огонь души разжечь.
Огонь этот поможет,
Даст силу к жизни мне.
Отец! Приди на встречу
Хотя бы в моем сне!

Ты теперь за небесной чертою
Мой любимый, родной человек
Смерть безжалостной, жесткой рукою
Отняла тебя, папа навек

Мне не будешь давать ты советов
Не увижу твой любящий взгляд
Я не буду тобою согрета
Кто же в смерти твоей виноват?

Нет! Никто! Просто так получилось
Ты в объятьях у Бога теперь
Моя жизнь без тебя изменилась,
Сердце стало как раненый зверь.

Без тебя оно бьётся иначе
И печаль рвет его на куски
Мое сердце тоскует и плачет
Душу крепко сжимают тиски.

Твой покой я слезой не нарушу
Буду светлою памятью жить
Тишину научилась я слушать
И тебя бесконечно любить.

Здравствуй, папа, родной… как ты там.
Самый любящий в мире мужчина..
Знаешь, если года посчитать,
У тебя сейчас были б морщины.

Я бы их целовала шутя
Или ныла в рукав, когда плохо.
Ты шепнул бы, что годы летят,
Только я всё такая ж дурёха.

Ты мне сниться совсем перестал.
Не приходишь — скажи мне, так надо?
С ливнем весточку дай — как ты там. —
Я ей буду отчаянно рада.

Я тебе расскажу, как живу,
Что пишу, с кем не жду больше встречу.
И что еле держусь на плаву,
Всё надеясь, что `время залечит`.

А оно мерно тикает в такт,
Долго шьёт оно швы — не для слабых.
Знаешь, если года посчитать.
Седина тебе очень пошла бы.

Статусы про папу

Статусы про папу — Папа должен быть такой, чтобы ребёнок, по нему скучал, а маме никогда в голову не пришло с ним расстаться.

Если у мужчины родился сын, то он стал отцом, а если у мужчины родилась дочка — он стал папулей.

Любой может стать отцом, но только особенный становится папой.

Дорогой папа! Возможно, однажды я встречу принца, но ты навсегда будешь моим королем!

Авторитет отца создается не запретами и наказанием, а примером и достижениями!

Любовь отца — исключительна, она не похожа на любовь матерей, в ней мало слов. Но она бесценна.

Лучшее, что отец может сделать для своих детей — это любить их мать.

Отец не тот, кто семя дал. а тот — кто ЛЯЛЬКУ воспитал! Тот — кто гуляет с ней, играет, лохматый хвостик заплетает. зовёт её. МОЯ ТЫ КРАСОТУЛЯ. Вот это вот. и есть папуля!

Очень часто отец не может правильно воспитать сына и тот идёт по его стопам.

Отец для девочки — это первый и долгое время единственный мужчина в жизни. Он самый лучший и сильный. За него не надо бороться, его не надо искать. Он любит без всяких условий.

Вот говорят что любви достойна только мама. ну почему только мама? Ведь у вас ещё есть любящий отец, который также вас любит, понимает и волнуется за вас.

Учится ребенок у мудрого отца с пеленок. Кто думает не так — дурак, ребенку и себе он враг!

Я люблю и верю только одному человеку, который на вопрос: «Ты меня любишь?», ответит: «конечно, доченька. «

Одних мягких игрушек недостаточно, чтоб убедить твоих детей, что у них все еще есть отец.

Дарите детям свое присутствие. Это порой для них гораздо важнее любого подарка .

Даже если ваш отец — полный козёл, позвоните ему и скажите, что любите его. Даже если это совсем не так. Вы можете захотеть этого потом, когда он уйдёт навсегда.

По характеру, конечно, не лапочка, за всё спасибо папочке!

Счастливое детство – это когда есть не только мама, но и сильный, уверенный и надежный папа.

Ничто не согреет мое сердце так, как улыбка моей матери и радость в глазах моего отца.

Отец вразумляет только того, кого любит; учитель наказывает только того ученика, в котором замечает более сильные способности; врач уже отчаивается, если перестает лечить.

Чем старше я становлюсь, тем умнее мне кажется мой отец.

И всё таки классно, когда заходишь домой, тебя встречает Он со словами: «Привет малыш» и целует. Люблю тебя пап.

Говоришь что хочешь зимой руки греть в ЕГО кармане? А ты попробуй пройтись с ПАПОЙ, поверь, эти руки теплее. Ведь тепло НАСТОЯЩЕЕ!

Обожаю своего папочку. Когда я без настроения, он любым способом пытается мне его поднять. Обожаю его! Он самый лучший мужчина в моей жизни. Папа ты лучший!

Люблю своего папу, для него, если я учусь без двоек, это хорошо, если без троек – вообще отлично… Интересно если я без четверок буду учиться – он с ума сойдет или мне сразу джип купит?!

Так приятно, когда подходишь к папе и спрашиваешь: «Пап, я у тебя хорошая?». А он отвечает: «Ты у меня самая лучшая!

Мама, своего ребёнка, никогда плохому не научит. Ступай к папе.

Статусы про отца — Лучший отец — это отец, который всегда находит время для своего ребенка, независимо от того, что произошло у него на работе, есть ли у него проблемы или нет.

Папы так сильно переживают за дочек потому, что действительно знают, чего можно ожидать от парней.

Когда мне действительно хочется плакать от боли, я вспоминаю слова Папы в детстве, когда я сидела на асфальте с разбитыми коленками, а он говорил: «Неужели эта ерунда заставит плакать такие красивые глаза?»

Жизнь надо прожить так, чтобы каждый ребенок мог сказать тебе «Папа»

Он женат. Он дарит мне цветы и игрушки, потакает капризам, переживает, когда меня нет допоздна. Он готов ради меня на всё. И он меня любит. Короче, спасибо пап, что ты есть!

Красивые статусы про папу и сына, про папу и дочку со смыслом, короткие и длинные, трогательные и грустные.

Трудные радости второго брака, когда есть дети от первого: истории из жизни

Поспешный и необдуманный первый брак, развод, второй и последующие браки – сегодня не новость. Это старшее поколение считает эти явления ненормальными, а вот молодые люди с легкостью ставят штампы в свои паспорта, учитывая что в этом году оформить развод в нашей стране стало намного проще.

Нельзя, конечно, обобщать и всех равнять: у каждого своя история. И много тех, кто не разочаровался в любви и не стал бояться супружества после первого неудачного опыта, а, имея детей от первого брака, решился на новые отношения. Причины для этого разные: кто-то встречает «настоящую любовь», а кто-то – просто ищет второго родителя для своих детей.

Вступают во второй брак, как правило, молодые люди уже с большей ответственностью, осознав к этому времени, что семейная жизнь – это не только узаконенная любовь, но и быт, хлопоты, заботы и совместный кошелек. Еще с большей серьезностью ко второму браку относятся люди, у которых уже есть дети.

Алена и Алексей

Алена, выходя замуж за Алексея, и представить не могла, что его 7-летний сын от первого брака Женя станет «яблоком раздора» в их семье, ведь, пока они не узаконили свои отношения, у Алены и Жени в отношениях все складывалось довольно хорошо.

«Мне было 25 лет, Леше 29. Он не скрывал от меня, что разведен и у него есть ребенок. Мы полгода встречались, прежде чем он познакомил меня с сыном. С Женей мы подружились, я была рада, когда Леша брал сына и мы втроем проводили время, ребенок абсолютно не мешал нам. Я не претендовала на роль мамы, воспитывать Женьку не бралась – считала, что не имею на это права.

Сегодня нашей доченьке полтора годика, и наш брак на грани развода. Женька живет с нами, и я занимаюсь его воспитанием. Первая жена Леши сказала, что раз уж Леша устроил свою личную жизнь, пока она занималась ребенком, то сейчас пришла его очередь взять на себя заботы о нем, а она будет жить для себя и строить новую семью, хотя пока она не встретила свою вторую половину. Женьку она берет к себе лишь тогда, когда хочет познакомить его со своим очередным кавалером.

Я сейчас нахожусь в отпуске по уходу за ребенком, воспитание и уход за Женей также на мне. Муж пропадает на работе. Женя меня не слушается, на все мои замечания он говорит, что я ему не мама и он не обязан меня слушаться. Муж на все мои слезы и просьбы поговорить с сыном отвечает в лучшем случае: «Разбирайтесь сами», а в худшем – винит меня в том, что я к Жене плохо отношусь. Наверное, если б мы сразу все обговорили и решили, то сейчас бы такой ситуации не было. Мужу, как только Женя стал жить с нами, надо было объяснить ребенку, что раз уж я буду заниматься его воспитанием, то меня нужно слушаться. Сейчас я не знаю, что спасет наш брак. «.

Светлана и Дмитрий

У Светланы ситуация случилась противоположная: она развелась с первым мужем, ребенок остался у нее: «С первым мужем наши отношения развивались стремительно: любовь вскружила голову, мы через 7 месяцев расписались и стали жить вместе. Вскоре появилась Кристинка. Но как быстро любовь пришла, так быстро она и ушла. Я смотрела на дочурку и недоумевала: как я могу так сильно любить ребенка и ни капельки не любить ее отца. Развелись мы без ссор, на дочку бывший и не претендовал. Я не искала любви, моими целями по жизни стали работа и воспитание ребенка. Я трудилась на полторы ставки на работе и перебивалась по разным подработкам, каждую свободную минутку посвящала дочери. Ждать помощи было не от кого. С Димой меня познакомила дочка: пока я выбирала что-то в магазине, она отошла от меня и взяла за руку незнакомого мужчину. До сих пор не знаю, почему она так поступила: Кристинка, как любой ребенок, могла «перепутать маму» в магазине – схватить за руку или за ногу чужую тетю, но дядю – впервые.

С Димой мы встречались два месяца, потом съехались: он переехал из своей трехкомнатной квартиры в мою двухкомнатную, потому что я на этом настояла. Я не хотела перевозить дочку к нему. Честно сказать, тогда я не верила своему счастью и очень боялась. Были и такие мысли: «А вот мы поругаемся, и он выгонит нас с дочкой! А я так не хочу! Уж лучше мы его выгоним из своей квартиры!»

Перед тем, как он перевез свои вещи, мы обсудили все нюансы, чтобы в наших отношениях была полная ясность. Договорились, что Кристинка не будет называть его папой, что он будет участвовать в воспитании дочки, но никогда не поднимет руку на мою дочь в воспитательных целях, что в отпуск мы поедем с дочкой, а наши родители не будут вмешиваться в нашу семейную жизнь. В прошлом году мы отметили пять лет со дня бракосочетания. Я счастлива: моя дочь подросла и называет Диму папой, они очень дружны. Нашему Сережке уже два месяца. И мне чертовски приятно, когда муж говорит «наши дети»!»

Наталья и Денис

Своей историей и секретом счастливого брака со вторым мужем поделилась и Наталья:

«Мужчина должен понимать, что женится не просто на женщине, а на женщине с ребенком. Мой Денис не слушал никого, когда решился на брак со мной. Друзья и родные отговаривали, говорили, мол «зачем тебе с прицепом?», «найдешь девушку без обузы». Но он полюбил не только меня, но и моих детей. Развод не всегда означает, что дети остаются без отца. После развода мой бывший муж не отказался от детей, а взял на себя определенные обязательства: помогать материально и участвовать в их воспитании. Мы договорились, что все спорные моменты будем выяснять в спокойной обстановке и не при детях.

Вообще я считаю, что сначала надо решить все вопросы с бывшим мужем. Расставить точки над i. И только потом, когда с прошлым ты навела порядок, можешь браться за строительство новой жизни и новых отношений. С Денисом я тоже решила сначала все обсудить, а не идти на поводу у любви и отключать разум. Любовь любовью, а семья – это другое. Мы договорились, что он не обязан тратить деньги на моих детей, делать подарки он может тогда, когда сам этого захочет. Денис воспринимает моих детей как данность: без отцовского трепета, но с ответственностью взрослого человека, он заботится о них. Все наставления и серьезные беседы – это дело моего первого мужа. Денис не оплачивает образование детей, опять же, это обязанность их отца. Но у нас ни разу не возникало разговора, что дети мешают нашему браку. Если у Дениса выходной, то он занимается детьми.

Я знаю, что он и покормит их, и проследит, чтобы младшая уроки выучила. Бывший и мой нынешний муж нормально относятся друг к другу: о дружбе, конечно, речи не идет, но в целом все спокойно и тихо. Я обоих просила об уважительном отношении к моему прошлому и настоящему, и, кажется, они прислушались. Сейчас, когда я вижу, как Денис относится к моим детям, я понимаю, что готова стать мамой и наших общих детей. В нем я уверена: он нас не бросит».

Елизавета и Олег

Олегу же, чтобы сохранить второй брак, пришлось не один раз проводить воспитательную беседу с дочерью от первого брака: «Студенческая пора, красавица подружка… Забеременела. Не любил я Любу, но так уж получилось, что повел под венец. Тогда и речи идти не могло о том, чтоб рожать ребенка вне брака. Ну и что ж? Пожили мы годик, да оба завыли от этой семейной жизни. Я по подработкам с утра до ночи мотался, она университет бросила, сидела дома. От девушки-красавицы не осталось и следа: она пополнела, перестала за собой следить совсем. Как-то вечером мы сели за стол переговоров. По обоюдному согласию решено было разводиться.

Позже случилась в моей жизни настоящая любовь, я встретил ту, на которой захотелось жениться – по любви! Поначалу отношения складывались хорошо: Лиза с дочкой вроде подружилась, баловала Машку подарками – то духи подарит, то украшения. И я так радовался, когда дочка спросила: «Папа, ты с Лизой счастлив? Ты ее любишь?». Я ей говорю: «Счастлив, люблю», а доча в ответ: «Ну раз ты счастлив, то я тоже счастлива!»

А потом все очень резко переменилось. За пару дней до свадьбы Машка начала устраивать концерты: пыталась на Лизу гадостей наговорить, потом заявила, что и вовсе на свадьбу не пойдет. На свадьбе дочь все же была, правда, с таким выражением лица, будто на похоронах моих, а не на свадьбе!

После свадьбы все стало еще хуже: каждый приезд дочери выливался в скандал. Она упрекала Лизу, что та плохая хозяйка, тратит слишком много денег… Лиза плакала, собирала вещи и собиралась уходить. Раз пять точно. Я же умолял остаться. Нагрубить дочери я не мог, так как всегда чувствовал за собой вину, что она росла не в полной семье, и, может, я не дал ей всю отцовскую любовь и ласку, какую был должен. Но и потерять любимого человека я тоже был не готов. Так и жили: неделю-две душа в душу с Лизой, потом приезжала дочь и в нашем доме вновь начинались крики и слезы. Я пытался говорить с дочерью, объяснял, что я и ее люблю, и свою жену.

В конце концов я решил, что раз дочь не хочет общаться с Лизой, то надо ограничить их общение. Я жил с Лизой, а с дочерью проводил время отдельно, она к нам не приезжала. Прошло 3 года, прежде чем дочь смирилась с тем, что у ее отца есть любимая женщина. Когда Лиза забеременела, то Маша сама изъявила желание приезжать к нам в гости. Сегодня Маша больше не вносит в наш с Лизой брак раздор, она искренне любит братика и с удовольствием нянчится с ним. Пусть отношения Лизы и Маши не идеальные, но все же я добился своего: Маша стала уважать мою личную жизнь, перестала ревновать меня к Лизе и больше никаких истерик и слез в моем доме!»

По данным Национального статистического комитета Республики Беларусь, в январе-феврале 2013 года по сравнению с аналогичным периодом прошлого года количество зарегистрированных браков увеличилось на 21,3%, количество разводов уменьшилось на 12,2%. В январе-феврале 2013 года на 1000 браков приходилось 535 разводов, в январе-феврале 2012 года – 739 разводов.

Если вы заметили ошибку в тексте новости, пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Звёздный стиль - женский сайт