От страсти все напасти — Лев, Толстой, Улисс, Рынска


Про поцелуй в. Париже

Навеяно стишком, который висит на форумах у доброй половины женщин RU-нета, о том, как ОНА попросила ЕГО поцеловать ЕЁ в двух местах, на что ОН с готовностью согласился и уже было вожделенно полез в одно из мест, но, как оказалось, что место это, где надо было целовать ЕЁ, находится в Париже, а второе — тоже за границей!
* * *
Он целовал её во все места «святые»;
В кустах, в подъезде, в лифте, за углом
(Соседи видели их даже под столом),
Смущаясь, взгляды отводя косые.

Однако, (вот святая простота);
Их страсти миг никак не делал ближе —
Он думал, что она в его руках,
Она ж бродила в это время по Парижу.
* * *
И еще раз.
* * *
Улыбку Моны Лизы нацепив,
Она желаньями всегда бросает в дрожь:
Иди скорей и поцелуй меня
Во все места, которые найдешь!

И я сердечную и вдоль и поперек
Излажу всю, но ничего не вижу:
А где ж твои интимные места?
Да — говорит — оставила в Париже!
* * *

Лев Толстой: Страсть длиною в жизнь

Многие помнят Толстого почтенным старцем, но не будем забывать, что и он был молод. Лев Толстой очень любил женщин. Естественная для любого мужчины страсть оказалась для «зеркала русской революции» непосильным бременем, с которым он всю жизнь боролся…

. Жажда семейной жизни и чувственное влечение к женщине — вот два основных настроения, держащих в своей власти молодого Толстого. . Первой ступенью к раскрытию этой новой стороны жизни было для Толстого его изменившееся отношение к горничной:

«Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал, только когда мне было 13 или 14 лет, но мне не хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет — время самое безалаберное для мальчика (отрочество), — не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенною силою».

Свой дневник Л. Н. Толстой вёл с юных лет до конца жизни.

. Когда Толстой писал «Воскресение», . Софья Андреевна резко напала на него за главу, в которой он описывал обольщение Катюши.

— Ты уже старик, — говорила она, — как тебе не стыдно писать такие гадости.

. Когда она ушла, он, обращаясь к бывшей при этом М. А. Шмидт, едва сдерживая рыдания, подступившие ему к горлу, сказал:

— Вот она нападает на меня, а когда меня братья в первый раз привели в публичный дом и я совершил этот акт, я потом стоял у кровати этой женщины и плакал!

Женщин не иметь!

. Перед отъездом из Казани перед 19-летним юношей уже встает вопрос об изменении направления всей его жизни.

Он заболевает (быть может, беспорядочная жизнь была причиной этой болезни), поступает в клинику и здесь делает первую запись в дневнике:

«Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику, и вот шесть дней, как я почти доволен собой. Главная же польза состоит в том, что я ясно усмотрел, что беспорядочная жизнь. есть не что иное, как следствие раннего разврата души».

В таком настроении он. уезжает в Ясную Поляну. вырабатывает «правило»:

«Смотри на общество женщин как на необходимую неприятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся от них».

Вся жизнь молодого Толстого проходит в выработке строгих правил поведения, в стихийном уклонении от них и упорной борьбе с личными недостатками.

«Вчерашний день прошел довольно хорошо, исполнил почти все; недоволен одним только: не могу преодолеть сладострастия, тем более, что страсть эта слилась у меня с привычкою».

«Каждый день моцион. Сообразно закону религии, женщин не иметь».

. «Приходила за паспортом Марья. Поэтому отмечу сладострастие». «После обеда и весь вечер шлялся и имел сладострастные вожделения». «Мучает меня сладострастие, не столько сладострастие, сколько сила привычки».

О любви

В Казани Толстой был увлечен Зинаидой Модестовной Молоствовой, воспитанницей Родионовского института благородных девиц. Ей было 21 — 22 года, и она была почти невестой другого человека. Несмотря на это, она все мазурки танцевала со Львом Николаевичем и явно интересовалась им.

Дело в том, что семья Толстых хорошо знала госпожу Загоскину, начальницу этого института. Кроме того, с Зинаидой вместе училась сестра Толстого – Мария, и была ее подругой. Поэтому Зинаида не раз бывала у Юшковых, родственников Толстых, и там познакомилась с Львом Толстым.

Современники говорили о ней: «Она была не из самых красивых, но отличалась миловидностью и грацией. Она была умна и остроумна. Ее наблюдения над людьми всегда были проникнуты юмором, и в то же время она была добра, деликатна по природе и всегда мечтательно настроена».

В возрасте 23 лет Толстой отправляется на Кавказ с братом Николаем и по пути живет в Казани неделю. Тогда он в последний раз встречается с Зинаидой. Об этом пишет своей сестре:

«Госпожа Загоскина устраивала каждый день катания в лодке. То в Зилантьево, то в Швейцарию и т.д., где я имел часто случай встречать Зинаиду… так опьянен Зинаидой».

Позже он упоминает это и в дневнике:

«Я жил в Казани неделю. Ежели бы у меня спросили, зачем я жил в Казани, что мне было приятно? Отчего я был так счастлив? Я не сказал бы, что это потому, что я влюблен. Я не знал этого. Мне кажется, что это – то незнание и есть главная черта любви, составляет всю прелесть ее . Помнишь Архиерейский Сад, Зинаида, боковую дорожку? На языке у меня висело признание, и у тебя тоже… Мое дело было начать, но, знаешь, отчего, мне кажется, я ничего не сказал? – Я был так счастлив, что мне нечего было желать».

«. Я ни слова не сказал ей о любви, но я так уверен, что она знает мои чувства. »

Этим дневниковым записям соответствуют строки из рассказа «После бала»:

Иван Васильевич, который, будучи уже великовозрастным, вспоминает, «что без вина был пьян любовью» к Вареньке Б. и так же, как сам Толстой, не признался ей в своих чувствах.

«Мы ничего не говорили о любви. Я не спрашивал ни ее, ни себя даже о том, любит ли она меня. Мне достаточно было того, что я любил ее».

Самыми отрадными воспоминаниями для Толстого была память о Казанском периоде. Но Толстой так и не решился открыться Зинаиде. Кавказ оставил в Толстом самые дорогие воспоминания. Однако. . продолжается . все та же борьба человека с низшими страстями.

«Сладострастие сильно начинает разыгрываться — надо быть осторожным». «. О, срам! Ходил стучаться под окна К. К счастью моему, она меня не пустила». «Ходил стучаться к К., но, к моему счастью, мне помешал прохожий». «Я чувствовал себя нынче лучше, но морально слаб, и похоть сильная» (1852 год).

«Мне необходимо иметь женщину. Сладострастие не дает мне минуты покоя». «Из-за девок, которых не имею, и креста, которого не получу, живу здесь и убиваю лучшие годы своей жизни».

Николай и Лев Толстые. Фотография 1850-х гг

. «Это насильственное воздержание, мне кажется, не дает мне покоя и мешает занятиям. » (1853 г.).

«Два раза имел Кас. Дурно. Я очень опустился». «Ходил к К., хорошо, что она не пустила».

. В Петербурге в 1855 году Лев Николаевич встречается с Александрой Алексеевной Дьяковой, сестрой своего друга. Еще в юности он был увлечен ею. Уже три года, как Александра Алексеевна замужем за А. В. Оболенским, но при встрече чувство вновь захватывает Толстого.

«. Я не ожидал ее видеть, поэтому чувство, которое она возбудила во мне, было ужасно сильно.

. Потом она нечаянно проводила меня до дверей. Положительно, со времен Сонечки (Софья Павловна Колошина. Детская любовь Л. Н. Толстого) у меня не было такого сильного чувства».

. Толстой не забыл Оболенскую. И позднее новые встречи опять волновали его. 6 ноября 1857 года Толстой отметил в дневнике:

«А. прелесть. Положительно женщина, более всех других прельщающая меня. Говорил с ней о женитьбе. Зачем я не сказал ей все». «А. держит меня на ниточке, и я благодарен ей за то. Однако по вечерам я страстно влюблен в нее и возвращаюсь домой полон чем-то, счастьем или грустью, — не знаю».

Попытка брака

28 мая 1856 года Лев Николаевич выезжает в Ясную Поляну. В деревне он возобновляет знакомство с семьей Арсеньевых. Лев Николаевич ставит перед собой неотложную задачу — женитьбу — и объектом выбирает Валерию Арсеньеву.

Старшая дочь дворянина Арсеньева, двадцатилетняя Валерия, показалась ему тем самым долгожданным идеалом. Его встреча с Валерией Арсеньевой случилась ровно через месяц после того, как он впервые увидел свою будущую жену Соню Берс.

«25 июля. В первый раз застал ее без платьев. Она в десять раз лучше, главное, естественна.

30 июля. В. совсем в неглиже. Не понравилась очень.

31 июля. В., кажется, просто глупа.

10 августа. Мы с В. говорили о женитьбе, она не глупа и необыкновенно добра».

. В течение месяцев, когда Толстой почти ежедневно виделся с Арсеньевой. он записывал: «Ездил со сладострастными целями верхом, — безуспешно». «Наткнулся на хорошенькую бабу и сконфузился».

Валерия с удовольствием кокетничала с молодым графом, мечтала выйти за него замуж, но уж очень разное у них было представление о семейном счастье. Толстой мечтал, как Валерия в простом поплиновом платье будет обходить избы и подавать помощь мужикам. Валерия мечтала, как в платье с дорогими кружевами она будет разъезжать в собственной коляске по Невскому проспекту.

Когда различие это разъяснилось, Лев Николаевич понял, что Валерия Арсеньева — отнюдь не тот идеал, который он искал, и написал ей почти оскорбительное письмо, в котором заявил:

«Мне кажется, я не рожден для семейной жизни, хотя люблю ее больше всего на свете».

Целый год Толстой переживал разрыв с Валерией, на следующее лето поехал снова ее увидеть, не испытав никаких чувств: ни любви, ни страдания. В дневнике он записал:

«Боже мой, как я стар. Ничего не желаю, а готов тянуть, сколько могу, нерадостную лямку жизни. » Соне Берс, его суженой, в тот год исполнилось двенадцать лет.

. Из Севастополя Толстой вернулся полный чувственных вожделений. «Это уже не темперамент, а привычка разврата», — записал он по приезде.

«Похоть ужасная, доходящая до физической болезни». «Шлялся по саду со смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту. Ничто мне так не мешает работать. Поэтому решился, где бы то и как бы то ни было, завести на эти два месяца любовницу». . «Женщину хочу — ужасно. Хорошую».


После неудачной попытки жениться Толстой отдается светским увлечениям. «Тютчева, Свербеева, Щербатова, Чичерина, Олсуфьева, Ребиндер — я во всех был влюблен», — записывает Лев Николаевич. К этому списку следует прибавить. и сестер Львовых.

С княгиней Екатериной Львовой Толстой знакомится в Дрездене. «Она мне очень нравится, — записывает он в дневнике, — и, кажется, я дурак, что не попробую жениться на ней». «Был у Львовых, и как вспомню этот визит — вою. Я решился было, что это последняя попытка женитьбы, но и то ребячество».

Через несколько месяцев он делится своими переживаниями с А. А. Толстой:

«Я был в наиудобнейшем настроении духа для того, чтобы влюбиться. Катерина Львова красивая, умная, честная и милая натура; я изо всех сил желал влюбиться, виделся с нею много и никакого. Что это, ради Бога? Что я за урод такой? Видно, у меня недостает чего-то…”

Молодой граф был серьезно увлечен княжной Екатериной Трубецкой.

. В дневнике мы встречаем еще новые имена, например, имя княжны Екатерины Трубецкой. . На Екатерине Федоровне Тютчевой (дочери поэта) внимание Толстого задерживается на несколько месяцев.

«7 января. Тютчева вздор!

8 января. Нет, не вздор. Потихоньку, но захватывает меня серьезно и всего.

26 января. Шел с готовой любовью к Тютчевой. Холодна, мелка, аристократична. Вздор!»

Еще через полгода он пишет А. А. Толстой:

«К. Тютчева была бы хорошая, ежели бы не скверная пыль и какая-то сухость и неаппетитность в уме и чувстве. Иногда я езжу к ним и примериваю свое 30-летнее спокойствие к тому самому, что тревожило меня прежде, и радуюсь своим успехам»

Екатерина Федоровна Тютчева

Высокомерие и аристократизм Екатерины Тютчевой, дочери поэта, удержали Льва Николаевича от предложения руки …

Прежде, чем перейти к описанию новой страницы жизни пиателя, необходимо отметить, что после разрыва с Арсеньевой чувственные проявления инстинкта некоторое время остаются такими, как и прежде. Даже впечатления от первого путешествия за границей не вытесняют вожделений, и в записях о поездке по Швейцарии Толстой подчеркивает свое особое внимание к женщине.

В Кларане записывает:

«Служанка тревожит меня. Спасибо стыдливости», «Сладострастие мучает ужасно меня» …

В другом месте: — «Красавицы везде с белой грудью» (Дневник. 4 июня 1857 г). — «Еще красавицы. Доехал до Берна» (Дневник.5 июня 1857 г). — «Несмотря на головную боль, пошел ходить. Жалкое созданье.. . И я скотина!» (Дневник. 30 июня 1857 г) — «Красавица на гулянье — толстенькая» (Дневник. 5 июля 1857 г).

«Поехал верхом. Духи сена, круглые фруктовые деревья; на деревьях женщины и мужчины рвут вишни и поют по-тирольски, небо все необстоятельное, лазурь разлита повсюду. Зугское озеро сине. Дома любовался хозяйской дочерью, даже было что-то легкое, сладкое воспоминание о ней, когда я вернулся в комнату. У нее милая физиономия и улыбка, и она умна, даже рефлектерка немножко» (Дневник. 10 июля 1857 г).

Через день: — «Пошел пешком, кретины. Милый народ, шутливо кретинически добродушный. Старушка с зонтиком. Девочки. Две девочки из Штанца заигрывали, и у одной чудные глаза. Я дурно подумал и тотчас же был наказан застенчивостью. Славная церковь с органом, полная хорошеньких. Пропасть общительных и полухорошеньких. “.

Через несколько месяцев по возвращении из-за границы, в период своих светских увлечений, Толстой вступает в связь с замужней крестьянкой Аксиньей. Связь эта продолжается долго и оставляет в Толстом большой след. Через многие годы она находит отражение в «Дьяволе» — в одном из самых страстных художественных произведений Льва Николаевича. Отдельные записи дневника дают представление о характере этой связи.

«Чудный Троицын день. Вянущая черемуха в корявых рабочих руках; захлебывающийся голос Василия Давыдкина. Видел мельком Аксинью. Очень хороша. Все эти дни ждал тщетно. Нынче в большом старом лесу. Сноха. Я дурак, скотина. Красный загар, глаза. Я влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь. Завтра все силы«

Она была невозможно далека от его высокодуховного идеала, и чувство свое к ней — серьезное, тяжелое — Толстой считал нечистым. Связь их продолжалась три года. Аксинья была замужем, муж ее промышлял извозом и дома бывал редко.

Необыкновенно хорошенькая собой, соблазнительная, хитрая и лукавая, Аксинья кружила мужчинам головы, с легкостью их завлекала и обманывала. «Идиллия», «Тихон и Маланья», «Дьявол» — все эти произведения написаны Толстым под впечатлением от чувств к Аксинье.

Через год после этого:.- «Об А. вспоминаю только с отвращением, о плечах»

«Ее не видал. Но вчера. (Многоточие в подлиннике) мне даже страшно становится, как она мне близка» (Дневник. 25 мая 1860 г). — «Ее нигде нет — искал. Уже не чувство оленя, а мужа к жене. Странно, стараюсь возобновить бывшее чувство пресы-щенья и не могу. Равнодушие трудовое, непреодолимое — больше всего возбуждает это чувство»

Последняя запись очень интересна. Она указывает на большую перемену, происшедшую в настроениях Толстого. Прежде желание распространялось на многих женщин, которых случайно встречал он, и, несмотря на упорную мысль о близком, полном духовного смысла браке, несмотря на возвышенный идеал будущей жены, оно доходило иногда до физической боли.

Теперь же обычная безответственная связь помещика с крестьянкой постепенно достигает такой силы, что начинает поглощать все внимание, сосредоточивать всю силу страсти на одном объекте, не вызывая прежнего негодования и протеста совести.

Аксинья забеременела примерно тогда, когда Лев Николаевич сватался к Соне Берс. Новый идеал уже вошел в его жизнь, но разорвать отношения с Аксиньей он был не в силах.

Бежать поздно

В августе 1862 года все дети семьи Берс поехали навестить деда в его имение Ивицы и по дороге остановились в Ясной Поляне. И вот тогда 34-летний граф Толстой вдруг увидел в 18-летней Соне не прелестного ребенка, а прелестную девушку. Девушку, которая может волновать чувства.

Соня, Таня и Лиза Берс.Конец 1850-х

Был пикник в Засеке на лужайке, когда расшалившаяся Соня взобралась на стог и пела «Ключ по камешкам течет». И были беседы в сумерках на балконе, когда Соня робела перед Львом Николаевичем, но ему удалось ее разговорить, и он с умилением ее слушал, а на прощание восторженно сказал: «Какая вы ясная, простая!»

Когда Берсы уехали в Ивицы, Лев Николаевич выдержал всего несколько дней в разлуке с Соней. Он ощущал потребность снова увидеть ее. Он поехал в Ивицы и там на балу вновь любовался Соней. Она была в барежевом платье с лиловыми бантами.

В танце она была необыкновенно грациозна, и хотя Лев Николаевич твердил себе, что Соня еще ребенок, потом эти свои чувства он описал в «Войне и мире», в эпизоде, когда князь Андрей Болконский танцует с Наташей Ростовой и влюбляется в нее.

«Он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан, и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко ему, вино ее прелести ударило ему в голову».

Внешне Наташа была списана с Сони Берс: худенькая, большеротая, некрасивая, но совершенно неотразимая в сиянии своей юности.

Невинную, безгрешную любовь ощутил и Нехлюдов «с первого же дня как он увидал Катюшу» (роман «Воскресенье»). Эта любовь была «духовного» человека, она была в его душе, а он радовался тому, что влюблен…

«Я боюсь себя, что, ежели и это желанье любви, а не любовь. Я стараюсь глядеть только на ее слабые стороны, и все-таки это оно», — писал Толстой в дневнике.

Когда Берсы вернулись в Москву, он поехал вслед за ними. Андрей Евстафьевич и Любовь Александровна поначалу думали, что Толстой заинтересовался их старшей дочерью, Лизой, и с радостью его принимали, надеясь, что он вскоре посватается. А Лев Николаевич мучился бесконечными сомнениями:

«Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вместе быть счастливым, и каждый день я становлюсь безумнее».

Наконец он решил, что необходимо объясниться с Соней. 17 сентября Толстой приехал к ней с письмом, в котором просил Соню стать его женой, и вместе с тем умолял при малейшем сомнении ответить «нет». Соня взяла письмо и ушла в свою комнату. Толстой в маленькой гостиной находился в состоянии такого нервного напряжения, что даже не слышал, когда старшие Берсы обращались к нему.

Наконец Соня спустилась, подошла к нему и сказала: «Разумеется, да!» Только тогда Лев Николаевич официально просил ее руки у родителей.

. Льву Николаевичу уже 34 года, а Софье Андреевне Берс только 18 лет. Он некрасив, «безобразен», она — «прелестна во всех отношениях». Разница в возрасте мучает его, и минутами он думает, что личное счастье ему недоступно.

. После объяснения с Софьей Андреевной Лев Николаевич настаивал, чтобы свадьба была через неделю. и свадьба была назначена на 23 сентября. . В последнюю минуту хотел он бежать, но было уже поздно.

Теперь Толстой был абсолютно счастлив: «Никогда так радостно, ясно и спокойно не представлялось мне мое будущее с женой». Но оставалось еще одно: прежде чем венчаться, он хотел, чтобы у них не оставалось никаких секретов друг от друга. У Сони и секретов не было, вся ее простая юная душа была перед ним — как на ладони. Зато у Льва Николаевича они имелись, и прежде всего — отношения с Аксиньей. Толстой дал невесте прочесть свои дневники.

В них было все: карточные долги, пьяные гулянки, цыганка, с которой ее жених намеревался жить вместе, девки, к которым ездил с друзьями, яснополянская крестьянка Аксинья, с которой проводил летние ночи, и, наконец, барышня Валерия Арсеньева, на которой три года назад чуть было не женился.

Соня была в ужасе. Об этой стороне жизни она знала только понаслышке. Но и предположить не могла, что все ЭТО мог делать любимый, уважаемый ею человек.

Прийти в себя Соне помог разговор с матерью: Любовь Александровна хотя и была шокирована выходкой будущего зятя, но постаралась объяснить Соне, что у всех мужчин в возрасте Льва Николаевича есть прошлое, просто большинство женихов не посвящают невест в эти подробности.

Соня решила, что любит Льва Николаевича достаточно сильно, чтобы простить ему все, и Аксинью в том числе. Но тут Толстой снова начал сомневаться в правильности принятого решения, и в самое утро назначенного венчания, 23 сентября, предложил Соне еще раз подумать: быть может, она все-таки не хочет этого брака?

Не может же и правда она, восемнадцатилетняя, нежная, любить его, «старого беззубого дурака»? И опять Соня рыдала. Под венец в кремлевской церкви Рождества Богородицы она шла в слезах.

Вечером того же дня молодые супруги уехали в Ясную Поляну. Толстой записал в дневнике: «Неимоверное счастье. Не может быть, чтобы это все кончилось только жизнью».

Семейная жизнь, однако же, началась далеко не безоблачно. Соня проявляла в интимных отношениях холодность и даже брезгливость, которые, впрочем, вполне понятны, — она была еще совсем юна и воспитана в традициях XIX столетия, когда матери сообщали дочерям о «брачном таинстве» перед самой свадьбой, да и то в иносказательных выражениях.

«. Все его (мужа) прошедшее так ужасно для меня, что я, кажется, никогда не помирюсь с ним. . Он целует меня, а я думаю: «Не в первый раз ему увлекаться». Я тоже увлекалась, но воображением, а он — женщинами, живыми, хорошенькими. »

Но Лев Николаевич сходил с ума от страсти к молодой жене, сердился на нее за то, что не получает отклика. Однажды во время брачной ночи у него даже случилась галлюцинация: графу почудилось, что в объятиях у него не Соня, а фарфоровая куколка, и даже край рубашечки отбит. Он рассказал о видении жене — Соня испугалась. Но изменить своего отношения к телесной стороне супружества не смогла.

«…У него играет большую роль физическая сторона любви. Это ужасно — у меня никакой, напротив».

Толстой, конечно, тоже почувствовал что-то неладное: «Ночь, тяжелый сон. Не она». Неудивительно, что первые ссоры произошли уже во время медового месяца. Примирение было быстрым и страстным, но идиллическая картина навсегда исчезла.

— Ты знаешь, Соня, — сказал как-то Толстой, — мне кажется, муж и жена — как две половинки чистого листа бумаги. Ссоры — как надрезы. Начни этот лист сверху нарезать и… скоро две половинки разъединятся совсем…

Сестры Софья (слева) и Татьяна Берс. 1861 г

Помимо призраков прошлого, омрачавших жизнь Софьи Андреевны, ее сильно мучило чувство ревности. ко всем женщинам.

. В последние годы холостой жизни Толстой имел длительную связь с яснополянской замужней крестьянкой Аксиньей и, кажется, имел от нее сына.

Из дневника: «Видел мельком Аксинью. Очень хороша. . Я влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь».


. Спустя полгода: «Ее не видал. Но вчера. мне даже страшно становится, как она мне близка». «Ее нигде нет — искал. Уже не чувство оленя, а мужа к жене».

Спустя несколько месяцев после свадьбы эта женщина вместе с другой крестьянкой была прислана в барский дом мыть полы. Софье Андреевне ее показали. Мучительная ревность поднялась в жене Льва Николаевича.

16 декабря 1862 года есть такая запись в дневнике С. А.:

«Мне кажется, я когда-нибудь себя хвачу от ревности. Влюблен, как никогда. И просто баба, толстая, белая — ужасно. Я с таким удовольствием смотрела на кинжал, ружья. Один удар — легко. Я просто как сумасшедшая».

. Семейные отношения писателя складывались непросто. . Толстой вышел за пределы пола, в жене хотел он видеть только человека.

Но. в глубокой старости судьба снова разбудила в нем чувства мужа к жене, отношения мужчины к женщине. . Лев Николаевич, 70-летний старик, временами стал испытывать от присутствия жены сильное, радостное волнение.

P.S.

Побывал я как-то в Ясной Поляне. Музей оказался закрыт на санитарный день. Но одна из сотрудниц согласилась рассказать кое-что о Толстом. С её слов, он пахал и косил лишь для одиноких молодух и вдов, да и то для тех, у кого были дочери, — за первую ночь с ними! И в деревне его ненавидели за это — половина детей были на него похожи. Хоть доля истины в этом рассказе есть?

Отвечает Павел Басинский, писатель, автор книг о Л. Толстом, М. Горьком:

— Подобные рассказы — абсолютный миф. Дурные легенды эти стали, к сожалению, довольно расхожими. Жизнь Льва Николаевича с тех пор, как он женился на Софье Андреевне, была вся на виду, прозрачна — его посещало множество самых разных людей.

Далеко не все посетители были его почитателями, а тем более последователями. И уж, наверное, осталось бы нечто «разоблачительное» в их мемуарах, письмах. Консервативные газеты наверняка разразились бы подобного рода обличениями, дай им писатель такой повод. Но ничего подобного нет!

До брака была у Толстого связь с яснополянской крестьянкой Аксиньей Базыкиной. Многие, в том числе и Софья Андреевна, знали, что у неё был сын от Льва Николаевича. Он выбирался старостой в деревне, работал кучером у сыновей Толстого, потом спился, как это часто бывало с внебрачными детьми помещиков. Но никакой неизвестной, «теневой» личной жизни у Толстого не было.

Я как раз за то, чтобы говорить всю правду о гениях, но в данном случае никаких оснований для такой «правды» нет.

Материал скомпилирован на основе информации из открытых источников. В материале использованы выдержки из писем и дневников писателя, воспоминания его друзей и близких.

Солдаты считали Льва Толстого жутким матерщинником

105 лет назад, 20 ноября 1910 года, на станции Астапово тогда Рязанской, а ныне Липецкой области скончался Лев Николаевич ТОЛСТОЙ. О «матером человечище» написаны сотни умных книг, бессмертные творения русского гения читают во всем мире. Но давайте сегодня, вспоминая классика, расскажем о нем как о «земном» яснополянском помещике со своими слабостями, причудами и прихотями.

Полное литературное наследие Л. Н. Толстого составляет 90 томов. Помимо произведений, оно включает статьи, интервью, письма классика, а также воспоминания современников, которые добавляют к портрету писателя множество любопытных штрихов. Вот эти свидетельства мы и перелистаем.

Писал без разбору

Лев Николаевич к диктовке прибегал редко, писал сам. Но неразборчиво — в его доме существовал своего рода спорт: кто первым разберет не поддающееся расшифровке место из черновиков. Случалось, никто не мог разобрать. Тогда шли к автору. Он наклонялся над рукописью, щурился, вчитывался и наконец, покраснев, объявлял, что тоже не может понять, что тут написано.

Триумф воли

Будучи подростком, Толстой решил заняться воспитанием воли. Уходил в чулан и веревкой стегал себя по голой спине, пока не выступали слезы. В 15 лет пробежал пять верст за каретой, лошади которой неслись рысью.

В проекте «Тотальная живопись» художники Александр ВИНОГРАДОВ и Владимир ДУБОСАРСКИЙ изобразили неглиже известных писателей в раю (2002). Фрагмент картины художников ВИНОГРАДОВА и ДУБОСАРСКОГО

Нумидийская конница

Будучи уже не юным, Толстой любил играть в «нумидийскую конницу»: все бегали друг за другом вокруг стола, потряхивая над головой рукой. Возглавлял эту вереницу сам Лев Николаевич.

Задрать ногу

В одной из поездок, наблюдая за суетящимся англичанином, старавшимся запечатлеть каждый момент, сказал своему секретарю Валентину Булгакову : «Я едва удерживаюсь, чтобы не выкинуть какую-нибудь штуку: не задрать ногу или высунуть язык».

Напился в стельку

В 1909 году один из сыновей писателя так нажрался у соседа отца, что в имение графа его привезли на коляске. А к дому он полз уже на четвереньках. В этот пикантный момент юноше навстречу вышел сам Лев Николаевич, который, по обыкновению, по утрам собственноручно выносил из спальни ведро с нечистотами. Увидев человека, который приближался к нему на карачках, Толстой в изумлении воскликнул: «Это что такое?!» Сын с трудом поднял голову, взглянул мутным взором на папашу и отвечал: «Это — одно из ваших произведений. Быть может, лучшее».

Загибает, что не выговоришь

Математик и кораблестроитель Алексей Крылов вспоминал историю, рассказанную его отцом, артиллерийским офицером:

— С началом Крымской войны отец был призван на военную службу и определен во вторую легкую батарею 13-й артиллерийской бригады, на вакансию, оставшуюся свободной после графа Л. Н. Толстого, переведенного в другую бригаду. Толстой хотел извести в батарее матерную ругань и увещевал солдат: «Ну к чему такие слова говорить, ну и скажи, например, «елки тебе палки», «эх, ты, едондер пуп», «эх, ты, ерфиндер» и т.п.

Солдаты поняли это по-своему:

— Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матерщинник, слова просто не скажет, так загибает, что и не выговоришь.

В Ясной Поляне всегда бывало много гостей. В августе 1895 года сюда приехал ЧЕХОВ (стоит второй справа), буквально боготворивший Льва Николаевича. «По нынешним временам ТОЛСТОЙ не человек, а человечище, Юпитер, — говорил Антон Павлович. — Он никогда не устареет. Язык устареет, но он все будет молод»

>)(window, document, «yandex_context_callbacks»);

Скорбный лист

В Ясной Поляне издавалась своя газета и имелся почтовый ящик для статей анонимных авторов. Однажды о Толстом появилась заметка следующего содержания:

«Скорбный лист душевнобольных яснополянского госпиталя».

1 1. Больной одержим сложною обыкновенной болезнью, называемой немцами мания величия — des Weltverbesserung (исправление всего света).

Признаки общие: недовольство существующим, осуждение всех, кроме себя, и пристрастие к изложению своих фантастических теорий.

Лечение двоякое: физический труд, поглощающий почти все свободное время, беспрестанное уличение в несостоятельности теорий и в своей слабости, и полное равнодушие всех окружающих.

Диета: скудная пища, отсутствие прислуги и никаких книг и разговоров.

Оказалось, автор заметки — сам Толстой.

Пламенная страсть

Был период, когда Толстой целиком отдался «проклятой страсти» — игре в карты. Проигрыши росли в геометрической прогрессии: 850 рублей, 3 тысячи, 5 тысяч. Чтобы расплатиться с долгами, спустил село Малая Воротынка, за гроши отдавал на ярмарках породистых лошадей. Старшие братья считали его «пустяшным малым».

Об азартном игроке ходили анекдоты. Как-то Толстой, помогая Фету искать под столом некрупную купюру, подпалил на свече сотенную и подсвечивал приятелю.

Уголовка за быка

Однажды в отсутствие хозяина в Ясной Поляне бык насмерть забодал пастуха. Толстого привлекли к уголовной ответственности, взяв с него подписку о невыезде. Возмущенный покушением на «свободу и достоинство», Лев Николаевич хотел продать имение и уехать жить в Англию. К счастью, санкции с писателя вскоре сняли.

Если бы Софья Андреевна была такая аристократичная и утончённая, какой её сыграла Хелен МИРРЕН в фильме «Последнее воскресение», ТОЛСТОЙ (в его роли — Кристофер ПЛАММЕР) от неё не ушел бы, писали критики после премьеры

«Олений» промысел

Дневник, который 34-летний граф Толстой дал почитать 18-летней супруге Сонечке Берс , ввел последнюю в ступор из-за обилия интимных деталей бурной юности ее суженого.

* Как-то Толстой спросил у Чехова : «Вы сильно распутничали в молодости?» Пока тот искал, как бы поделикатнее ответить, произнес: «А я был неутомим».

* В 16 лет юный Левушка потерял невинность в публичном доме, куда его привели братья. А потом всю жизнь боролся с искушениями плоти. Похоть обозначал поэтично — «чувство оленя», сравнивая себя с животным, у которого во время гона срывает крышу.

Подозрительное «нездоровье»

* «Бойкая госпожа, замер от конфуза». «. кокетничал с англичанкой». «Служанка тревожит меня». «Красавицы везде с белой грудью». «Еще красавицы. ». «Красавица с веснушками. Женщину хочу ужасно. Хорошую». «Красавица на гулянье — толстенькая». «Девочки. Две девочки из Штанца заигрывали, и у одной чудные глаза. Славная церковь с органом, полная хорошеньких. Пропасть общительных и полухорошеньких. ». «Встретил маленькую, но убежал от нее», — записи в заграничном дневнике писателя за 1857 год.

* В конце июля — начале августа того года — жалобы на «нездоровье». Врачи подозревают триппер.

Страшное отвращение

В дневнике от 29 ноября 1851 года Лев Толстой писал: «Я никогда не был влюблен в женщин (ему в это время было 23 года). В мужчин я очень часто влюблялся. Я влюблялся в мужчин, прежде чем иметь понятие о возможности педерастии; но и узнавши, никогда мысль о возможности соития не входила мне в голову. Странный пример ничем не объяснимой симпатии — это Готье (московский книготорговец. — Н. А. ). Меня кидало в жар, когда он входил в комнату. Было в этом чувстве и сладострастие, но зачем оно сюда попало, решить невозможно, потому что, как я говорил, никогда воображение не рисовало мне любрические картины, напротив, я имею. страшное отвращение».

После смерти писателя многие осуждали его супругу, не понимая, как тяжела была ноша жены гения

>)(window, document, «yandex_context_callbacks»);

Внебрачный кучер



Считается, что по Ясной Поляне бегала куча отпрысков Льва Николаевича, рожденных крестьянками. Якобы граф пахал и косил лишь для одиноких молодух и вдов, у которых были дочери, — за первую ночь с ними. Впрочем, исследователям удалось установить лишь одного ребенка. Тимофей Аниканкин — сын писателя от крестьянки Аксиньи Базыкиной — появился на свет за два года до его женитьбы на Сонечке Берс. Спустя несколько месяцев после свадьбы Толстых Аксинья была прислана в барский дом мыть полы. Добрые люди показали молодой хозяйке пассию ее мужа и их общего ребеночка.

Повзрослевший Тимофей работал кучером у сыновей Толстого, но вскоре спился.

Вечный понос

— Когда все дети выросли, моя мать загрустила, — вспоминала старшая дочь Толстых Татьяна Львовна.

— Я закажу тебе гуттаперчевую куклу, — сказал отец, — у которой будет вечный понос.

К слову, за 48 лет супружества Софья Андреевна родила 13 детей, пятеро из которых умерли в детстве. Последний сын, Ванечка, появился на свет, когда его маме исполнилось 44.

Деньги — зло

В зрелые годы писатель вдруг решил, что деньги — зло. Как-то в поезде к нему подсела девица.

— Вот вы деньги ругаете. Говорите, что они вам не нужны. А за какие деньги вы билет взяли?

— Говорят, вы сапоги шьете. А откуда деньги берете, чтобы покупать товар?

Сидящий в углу офицер воскликнул:

— А это вы все ловко придумали!

Из письма к Афанасию ФЕТУ:

— Как я счастлив. что писать дребедени многословной вроде «Войны» я больше никогда не стану.

Анекдот с бородой

Принято считать, что зарисовки о гении русской литературы сочинил писатель и поэт Даниил ХАРМС. Когда-то рассказики, напечатанные на машинке, ходили среди студентов размноженными на аппарате под названием «Эра». Отчего и назывались — «отэренный Хармс».

* Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать.

* Лев Толстой очень любил детей, и все ему было мало. Приведет полную комнату, шагу ступить негде, а он все кричит: «Еще! Еще!»

* Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. «Сонечка, — говорит, — а, ангелочек, сделай мне тюрьку». Она возражает: «Левушка, ты же видишь, я «Войну и мир» переписываю». «А-а-а, — возопил он, — так я и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего «Я». И костыль задрожал в его судорожной руке.

* Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей), но не умел. Бывало, пишет роман «Война и мир», а сам думает: «Тень-дер-день-тер-тер-день-день-день». Или: «Брам-пам-дам-дарарам-пам-пам».

* Однажды во время обеда Софья Андреевна подала на стол блюдо пышных, горячих, ароматных котлеток. Лев Толстой как разозлится: «Я, — кричит, — занимаюсь самоусовершенствованием. Я не кушаю больше рисовых котлеток». Пришлось эту пищу богов скормить людям.

* Лев Толстой очень любил детей и писал про них стихи. Стихи эти списывал в отдельную тетрадку. Однажды после чаю подает тетрадь жене: «Гляньте, Софи, правда, лучше Пушкина ?» — а сам сзади костыль держит. Она прочла и говорит: «Нет, Левушка, гораздо хуже. А чье это?» Тут он ее по башке — трах! С тех пор он всегда полагался на ее литературный вкус.

Лев Толстой: Бегство из рая

Все мы храбримся друг перед другом и забываем, что все мы, если мы только не любим, – жалки, прежалки. Но мы так храбримся и прикидываемся злыми и самоуверенными, что сами попадаемся на это и принимаем больных цыплят за страшных львов…

Глава первая
Уход или бегство?

В ночь с 27 на 28 октября 1910 года[1] 1
Все даты приводятся по старому стилю. – Здесь и далее примеч. авт.

[Закрыть] в Крапивенском уезде Тульской губернии произошло событие невероятное, из ряда вон выходящее, даже для такого необычного места, как Ясная Поляна, родовое имение знаменитого на весь мир писателя и мыслителя – графа Льва Николаевича Толстого. Восьмидесятидвухлетний граф ночью, тайно бежал из своего дома в неизвестном направлении в сопровождении личного врача Маковицкого.

Глаза газет

Информационное пространство того времени не сильно отличалось от нынешнего. Весть о скандальном событии мгновенно распространилась по России и по всему миру. 29 октября из Тулы в Петербургское телеграфное агентство (ПТА) стали поступать срочные телеграммы, на следующий день перепечатанные газетами. «Получено было поразившее всех известие о том, что Л.Н. Толстой в сопровождении доктора Маковицкого неожиданно покинул Ясную Поляну и уехал. Уехав, Л.Н. Толстой оставил письмо, в котором сообщает, что он покидает Ясную Поляну навсегда».

Об этом письме, написанном Л.Н. для спавшей жены и переданном ей наутро их младшей дочерью Сашей, не знал даже спутник Толстого Маковицкий. Он сам прочитал об этом в газетах.

Оперативнее всех оказалась московская газета «Русское слово». 30 октября в ней был напечатан репортаж собственного тульского корреспондента с подробной информацией о том, что произошло в Ясной Поляне.

«Тула, 29, Х (срочная). Возвратившись из Ясной Поляны, сообщаю подробности отъезда Льва Николаевича.

Лев Николаевич уехал вчера, в 5 часов утра, когда еще было темно.

Лев Николаевич пришел в кучерскую и приказал заложить лошадей.

Кучер Адриан исполнил приказание.

Когда лошади были готовы, Лев Николаевич вместе с доктором Маковицким, взяв необходимые вещи, уложенные еще ночью, отправился на станцию Щекино.

Впереди ехал почтарь Филька, освещая путь факелом.

На ст. Щекино Лев Николаевич взял билет до одной из станций Московско-Курской железной дороги и уехал с первым проходившим поездом.

Когда утром в Ясной Поляне стало известно о внезапном отъезде Льва Николаевича, там поднялось страшное смятение.

Это сообщение, о котором на следующий день говорил весь мир, было напечатано не на первой полосе, а на третьей. Первая полоса, как в то время было принято, была отдана рекламе всевозможных товаров.

«Лучший друг желудка вино Сен-Рафаэль».

«Некрупные осетры рыбами. 20 копеек фунт».

Получив ночную телеграмму из Тулы, «Русское слово» тут же отправило своего корреспондента в Хамовнический дом Толстых (сегодня – дом-музей Л.Н. Толстого между станциями метро «Парк Культуры» и «Фрунзенская»). В газете надеялись, что, быть может, граф бежал из Ясной Поляны в московскую усадьбу. Но, пишет газета, «в старом барском доме Толстых было тихо и спокойно. Ничто не говорило о том, что Лев Николаевич мог приехать на старое пепелище. Ворота на запоре. Все в доме спят».

Вдогонку по предполагаемому пути бегства Толстого был отправлен молодой журналист Константин Орлов, театральный рецензент, сын последователя Толстого, учителя и народовольца Владимира Федоровича Орлова, изображенного в рассказах «Сон» и «Нет в мире виноватых». Он настиг беглеца уже в Козельске и тайно сопровождал его до Астапова, откуда сообщил телеграммой Софье Андреевне и детям Толстого, что их муж и отец серьезно болен и находится на узловой железнодорожной станции в доме ее начальника И.И. Озолина.

Если бы не инициатива Орлова, родные узнали бы о местопребывании смертельно больного Л.Н. не раньше, чем об этом сообщили все газеты. Нужно ли говорить, насколько больно это было бы семье? Поэтому, в отличие от Маковицкого, который расценил деятельность «Русского слова» как «сыщицкую», старшая дочь Толстого Татьяна Львовна Сухотина, по ее воспоминаниям, была «до смерти» благодарна журналисту Орлову.

«Отец умирает где-то поблизости, а я не знаю, где он. И я не могу за ним ухаживать. Может быть, я его больше и не увижу. Позволят ли мне хотя бы взглянуть на него на его смертном одре? Бессонная ночь. Настоящая пытка, – впоследствии вспоминала Татьяна Львовна свое и всей семьи душевное состояние после „бегства“ (ее выражение) Толстого. – Но нашелся неизвестный нам человек, который понял и сжалился над семьей Толстого. Он телеграфировал нам: „Лев Николаевич в Астапове у начальника станции. Температура 40°“».

Вообще, надо признать, что по отношению к семье и, прежде всего, к Софье Андреевне газеты вели себя более сдержанно и деликатно, чем в отношении яснополянского беглеца, каждый шаг которого беспощадно отслеживался, хотя все газетчики знали, что в прощальной записке Толстой просил: не искать его! «Пожалуйста… не езди за мной, если и узнаешь, где я», – писал он жене.

«В Белеве Лев Николаевич выходил в буфет и съел яичницу», – смаковали газетчики скоромный поступок вегетарианца Толстого. Они допрашивали его кучера и Фильку, лакеев и крестьян Ясной Поляны, кассиров и буфетчиков на станциях, извозчика, который вез Л.Н. из Козельска в Оптинский монастырь, гостиничных монахов и всех, кто мог что-нибудь сообщить о пути восьмидесятидвухлетнего старца, единственным желанием которого было убежать, скрыться, стать невидимым для мира.

«Не ищите его! – цинично восклицали „Одесские новости“, обращаясь к семье. – Он не ваш – он всех!»

«Разумеется, его новое местопребывание очень скоро будет открыто», – хладнокровно заявляла «Петербургская газета».

Л.Н. не любил газеты (хотя следил за ними) и не скрывал этого. Иное дело – С.А. Жена писателя прекрасно понимала, что реноме мужа и ее собственное реноме, волей-неволей, складываются из газетных публикаций. Поэтому она охотно общалась с газетчиками и давала интервью, разъясняя те или иные странности поведения Толстого или его высказываний и не забывая при этом (в этом была ее слабость) обозначить и свою роль при великом человеке.

Поэтому отношение газетчиков к С.А. было, скорее, теплым. Общий тон задало «Русское слово» фельетоном Власа Дорошевича «Софья Андреевна», помещенным в номере от 31 октября. «Старый лев ушел умирать в одиночестве, – писал Дорошевич. – Орел улетел от нас так высоко, что где нам следить за полетом его?!»

(Следили, да еще как следили!)

С.А. он сравнивал с Ясодарой, молодой женой Будды. Это был несомненный комплимент, потому что Ясодара была ни в чем не повинной в уходе своего мужа. Между тем злые языки сравнивали жену Толстого не с Ясодарой, а с Ксантиппой, супругой греческого философа Сократа, которая будто бы изводила мужа сварливостью и непониманием его мировоззрения.

Дорошевич справедливо указывал на то, что без жены Толстой не прожил бы такой долгой жизни и не написал бы своих поздних произведений. (Хотя при чем тут Ясодара?)

Вывод фельетона был такой. Толстой – это «сверхчеловек», и его поступок нельзя судить по обычным нормам. С.А. – простая земная женщина, которая делала всё, что могла, для своего мужа, пока он был просто человеком. Но в «сверхчеловеческой» области он для нее недоступен, и в этом ее трагедия.

«Софья Андреевна одна. У нее нет ее ребенка, ее старца-ребенка, ее титана-ребенка, о котором надо думать, каждую минуту заботиться: тепло ли ему, сыт ли он, здоров ли он? Некому больше отдавать по капельке всю свою жизнь».

С.А. читала фельетон. Он ей понравился. Она была благодарна газете «Русское слово» и за статью Дорошевича, и за телеграмму Орлова. Из-за этого можно было не обращать внимания на мелочи, вроде неприятного описания внешнего вида жены Толстого, которое дал тот же Орлов: «Блуждающие глаза Софьи Андреевны выражали внутреннюю муку. Голова ее тряслась. Одета она была в небрежно накинутый капот». Можно было простить и ночную слежку за московским домом, и весьма неприличное указание на сумму, которую потратила семья, чтобы нанять отдельный поезд от Тулы до Астапова – 492 рубля 27 копеек, и прозрачный намек Василия Розанова на то, что Л.Н. убежал всё-таки от семьи: «Узник ушел из деликатной темницы».

Пробежав по заголовкам газет, освещавших уход Толстого, мы обнаружим, что слово «уход» в них встречалось редко. «ВНЕЗАПНЫЙ ОТЪЕЗД…», «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ…», «БЕГСТВО…», «TOLSTOY QUITS HOME» («ТОЛСТОЙ ПОКИДАЕТ ДОМ»).

И дело здесь отнюдь не в желании газетчиков «подогреть» читателей. Событие само по себе было скандальным. Дело в том, что обстоятельства исчезновения Толстого из Ясной, действительно, куда больше напоминали бегство, чем величественный уход.

Ночной кошмар


Во-первых, событие случилось ночью, когда графиня крепко спала.

Во-вторых, маршрут Толстого был столь тщательно засекречен, что впервые о его местонахождении она узнала только 2 ноября из телеграммы Орлова.

В-третьих (о чем не знали ни газетчики, ни С.А.), маршрут этот, во всяком случае, его конечная цель, были неведомы самому беглецу. Толстой ясно представлял себе, откуда и от чего он бежит, но куда направляется и где будет его последнее пристанище, он не только не знал, но старался об этом не думать.

В первые часы отъезда только дочь Толстого Саша и ее подруга Феокритова знали, что Л.Н. намеревался посетить свою сестру, монахиню Марию Николаевну Толстую в Шамординском монастыре. Но и это в ночь бегства стояло под вопросом.

«Ты останешься, Саша, – сказал он мне. – Я вызову тебя через несколько дней, когда решу окончательно, куда я поеду. А поеду я, по всей вероятности, к Машеньке в Шамордино», – вспоминала А.Л. Толстая.

Разбудив ночью первым доктора Маковицкого, Толстой не сообщил ему даже этой информации. Но главное – не сказал врачу, что уезжает из Ясной Поляны навсегда, о чем сказал Саше. Маковицкий в первые часы думал, что они едут в Кочеты, имение зятя Толстого М.С. Сухотина на границе Тульской и Орловской губерний. Толстой не раз выезжал туда последние два года, один и с женой, спасаясь от наплыва посетителей Ясной Поляны. Там он брал, как он выражался, «отпуск». В Кочетах жила его старшая дочь – Татьяна Львовна. Она, в отличие от Саши, не одобряла желания отца уйти от матери, хотя и стояла в их конфликте на стороне отца. В любом случае, в Кочетах от С.А. было не скрыться. Появление же в Шамордине было менее вычисляемо. Приезд в православный монастырь отлученного от церкви Толстого был поступком не менее скандальным, чем сам уход. И наконец, там Толстой вполне мог рассчитывать на поддержку и молчание сестры.

Бедный Маковицкий не сразу понял, что Толстой решил уехать из дома навсегда. Думая, что они отправляются на месяц в Кочеты, Маковицкий не взял с собой всех своих денег. Не знал он и о том, что состояние Толстого в момент бегства исчислялось пятидесятью рублями в записной книжке и мелочью в кошельке. Только во время прощания Толстого с Сашей Маковицкий услышал о Шамордине. И только когда они сидели в коляске, Толстой стал советоваться с ним: куда бы подальше уехать?

Он знал, кого брать с собой в спутники. Надо было обладать невозмутимой натурой и преданностью Маковицкого, чтобы не растеряться в этой ситуации. Маковицкий немедленно предложил ехать в Бессарабию, к рабочему Гусарову, который жил с семьей на своей земле. «Л.Н. ничего не ответил».

Поехали на станцию Щекино. Через двадцать минут ожидался поезд на Тулу, через полтора часа – на Горбачево. Через Горбачево в Шамордино путь короче, но Толстой, желая запутать следы и опасаясь, что С.А. проснется и настигнет его, предложил ехать через Тулу. Маковицкий отговорил: уж в Туле-то их точно узнают! Поехали на Горбачево…

Согласитесь, это мало похоже на уход. Даже если понимать это не буквально (ушел пешком), а в переносном смысле. Но именно буквальное представление об уходе Толстого и по сей день греет души обывателей. Непременно – пешком, темной ночью, с котомкой за плечами и палкой в руке. И это – восьмидесятидвухлетний старик, хотя и крепкий, но очень больной, страдавший обмороками, провалами памяти, сердечными перебоями и расширением вен на ногах. Что было бы прекрасного в таком «уходе»? Но обывателю почему-то приятно воображать, что великий Толстой вот так просто взял и ушел.

В книге Ивана Бунина «Освобождение Толстого» с восхищением цитируются слова, написанные Толстым в прощальном письме: «Я делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста. Уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и в тиши последние дни своей жизни».

Обыкновенно делают старики?

С.А. тоже обратила внимание на эти слова. Едва оправившись от первого шока, вызванного ночным бегством мужа, она стала писать ему письма с мольбами вернуться, рассчитывая на посредничество в их передаче третьих лиц. И вот во втором письме, которое Толстой не успел прочитать, она возражала ему: «Ты пишешь, что старики уходят из мира. Да где ты это видал? Старики крестьяне доживают на печке, в кругу семьи и внуков свои последние дни, то же и в барском и всяком быту. Разве естественно слабому старику уходить от ухода, забот и любви окружающих его детей и внуков?»

Она была неправа. Уход стариков и даже старух был обыкновенным делом в крестьянских домах. Уходили на богомолье и просто – в отдельные избушки. Уходили доживать свой век, чтобы не мешать молодым, не быть попрекаемым лишним куском, когда участие старого человека в полевых и домашних работах было уже невозможным. Уходили, когда в доме «поселялся грех»: пьянство, раздоры, неестественные половые связи. Да, уходили. Но не бежали ночью от старой жены с согласия и при поддержке дочери.

Вернемся в роковую ночь с 27 на 28 октября и проследим шаг за шагом, как уходил Толстой.

«Утром, в 3 ч., Л.Н. в халате, в туфлях на босу ногу, со свечой, разбудил меня; лицо страдальческое, взволнованное и решительное.

– Я решил уехать. Вы поедете со мной. Я пойду наверх, и вы приходите, только не разбудите Софью Андреевну. Вещей много не будем брать – самое нужное. Саша дня через три за нами приедет и привезет, что нужно».

«Решительное» лицо не означало хладнокровия. Это решительность перед прыжком с обрыва. Как врач, Маковицкий отмечает: «Нервен. Пощупал ему пульс – 100». Какие вещи «самые нужные» для ухода восьмидесятидвухлетнего старика? Толстой думал об этом меньше всего. Он был обеспокоен тем, чтобы Саша спрятала от С.А. рукописи его дневников. Он взял с собой самопишущее перо, записные книжки. Вещи и провизию укладывали Маковицкий, Саша и ее подруга Варвара Феокритова. Оказалось, что «самых нужных» вещей всё-таки набралось много, потребовался большой дорожный чемодан, который нельзя достать без шума, не разбудив С.А.

Между спальнями Толстого и его жены было три двери. С.А. держала их ночью открытыми, чтобы проснуться на любой тревожный сигнал из комнаты мужа. Она объясняла это тем, что если ночью ему потребуется помощь, через закрытые двери она не услышит. Но главная причина была в другом. Она боялась его ночного бегства. С некоторых пор эта угроза стала реальной. Можно даже точно назвать дату, когда она повисла в воздухе яснополянского дома. Это случилось 15 июля 1910 года. После бурного объяснения с мужем С.А. провела бессонную ночь и утром написала ему письмо:

«Левочка, милый, пишу, а не говорю, потому что после бессонной ночи мне говорить трудно, я слишком волнуюсь и могу опять всех расстроить, а я хочу, ужасно хочу быть тиха и благоразумна. Ночью я всё обдумывала, и вот что мне стало мучительно ясно: одной рукой ты меня приласкал, в другой показал нож. Я еще вчера смутно почувствовала, что этот нож уж поранил мое сердце. Нож этот – это угроза, и очень решительная, взять слово обещания назад и тихонько от меня уехать, если я буду такая, как теперь… Значит, всякую ночь, как прошлую, я буду прислушиваться, не уехал ли ты куда? Всякое твое отсутствие, хотя слегка более продолжительное, я буду мучиться, что ты уехал навсегда. Подумай, милый Левочка, ведь твой отъезд и твоя угроза равняются угрозе убийства».

Когда Саша, Варвара и Маковицкий собирали вещи (действовали, «как заговорщики», вспоминала Феокритова, тушили свечи, заслышав любой шум со стороны комнаты С.А.), Толстой плотно закрыл все три двери, ведущие в спальню жены, и всё-таки без шума достал чемодан. Но и его оказалось недостаточно, получился еще узел с пледом и пальто, корзина с провизией. Впрочем, окончания сборов Толстой не дождался. Он спешил в кучерскую разбудить кучера Андриана и помочь ему запрячь лошадей.

Уход? Или – бегство…

Из дневника Толстого:

«…иду на конюшню велеть закладывать; Душан, Саша, Варя доканчивают укладку. Ночь – глаз выколи, сбиваюсь с дорожки к флигелю, попадаю в чащу, накалываясь, стукаюсь об деревья, падаю, теряю шапку, не нахожу, насилу выбираюсь, иду домой, беру шапку и с фонариком добираюсь до конюшни, велю закладывать. Приходят Саша, Душан, Варя… Я дрожу, ожидая погони».

То, что спустя сутки, когда писались эти строки, представлялось ему «чащей», из которой он «насилу» выбрался, был его яблоневый сад, исхоженный Толстым вдоль и поперек.

Обыкновенно поступают старики?

«Укладывали вещи около получаса, – вспоминала Александра Львовна. – Отец уже стал волноваться, торопил, но руки у нас дрожали, ремни не затягивались, чемоданы не закрывались».

Александра Львовна тоже заметила решимость в лице отца. «Я ждала его ухода, ждала каждый день, каждый час, но тем не менее, когда он сказал: „я уезжаю совсем“, меня это поразило, как что-то новое, неожиданное. Никогда не забуду его фигуру в дверях, в блузе, со свечой и светлое, прекрасное, полное решимости лицо».

«Лицо решительное и светлое», – писала Феокритова. Но не будем обольщаться. Глубокая октябрьская ночь, когда в сельских домах, неважно, крестьянских или барских, не видно собственной руки, если поднести ее к глазам. Старик в светлой одежде, со свечой у лица, внезапно возникший на пороге. Это поразит кого угодно!

Конечно, сила духа Толстого была феноменальной. Но это больше говорит о его способности не теряться ни при каких обстоятельствах. Друг яснополянского дома музыкант Александр Гольденвейзер вспоминал один случай. Как-то зимой они поехали в санках в деревню в девяти верстах от Ясной передать помощь нуждавшейся крестьянской семье.

«Когда мы подъезжали к станции Засека, начиналась небольшая метель, которая становилась все сильнее, так что в конце концов мы сбились с пути и ехали без дороги. Поплутав немного, мы заметили невдалеке лесную сторожку и направились к ней, дабы расспросить у лесничего, как выбраться на дорогу. Когда мы подъехали к сторожке, на нас выскочили три-четыре огромные овчарки и с бешеным лаем окружили лошадь и сани. Мне, признаться сказать, стало жутко… Л.Н. решительным движением передал мне вожжи и сказал: „Подержите“, – а сам встал, вышел из саней, громко гикнул и с пустыми руками смело пошел прямо на собак. И вдруг страшные собаки сразу затихли, расступились и дали ему дорогу, как власть имущему. Л.Н. спокойно прошел между ними и вошел в сторожку. В эту минуту он со своей развевающейся седой бородой больше похож был на сказочного героя, чем на слабого восьмидесятилетнего старика…»

Вот и в ночь на 28 октября 1910 года самообладание не покинуло его. Шедших с вещами помощников он встретил на полдороге. «Было грязно, ноги скользили, и мы с трудом продвигались в темноте, – вспоминала Александра Львовна. – Около флигеля замелькал синенький огонек. Отец шел нам навстречу.

– Ах, это вы, – сказал он, – ну, на этот раз я дошел благополучно. Нам уже запрягают. Ну, я пойду вперед и буду светить вам. Ах, зачем вы дали Саше самые тяжелые вещи? – с упреком обратился он к Варваре Михайловне. Он взял из ее рук корзину и понес ее, а Варвара Михайловна помогла мне тащить чемодан. Отец шел впереди, изредка нажимая кнопку электрического фонаря и тотчас же отпуская ее, отчего казалось еще темнее. Отец всегда экономил и тут, как всегда, жалел тратить электрическую энергию».

Этот фонарик уговорила взять его Саша после блуждания отца в саду.

Всё же когда Толстой помогал кучеру запрягать лошадь, «руки его дрожали, не слушались, и он никак не мог застегнуть пряжку». Потом «сел в уголке каретного сарая на чемодан и сразу упал духом».

Резкие перепады настроения будут сопровождать Толстого на всем пути следования от Ясной до Астапова, где он скончался в ночь на 7 ноября 1910 года. Решительность и сознание того, что поступил единственно правильным образом, будут сменяться безволием и острейшим чувством вины. Как бы он ни готовился к этому уходу, а он готовился к нему двадцать пять (!) лет, понятно, что ни душевно, ни физически он не был к нему готов. Можно было сколько угодно представлять этот уход в голове, но первые же реальные шаги, вроде блуждания в собственном саду, преподносили неожиданности, к которым Толстой и его спутники не были готовы.

Но почему его решительное настроение в доме вдруг поменялось на упадок духа в каретном сарае? Казалось бы, вещи собраны (за два часа – просто поразительно!), лошади почти готовы, и до «освобождения» осталось несколько минут. А он падает духом.

Кроме физиологических причин (не выспался, волновался, заблудился, помогал нести вещи по скользкой дорожке в темноте) есть и еще одно обстоятельство, которое можно понять, только отчетливо представляя себе ситуацию в целом. Проснись С.А., когда они собирали вещи, это был бы оглушительный скандал. Но все-таки скандал внутри домашних стен. Сцена среди «посвященных». К таким сценам было не привыкать, в последнее время они постоянно происходили в яснополянском доме. Но по мере отдаления Толстого от домашнего очага в его уход вовлекались новые и новые лица. Происходило именно то, чего он больше всего не хотел. Толстой оказался комком снега, вокруг которого наворачивался грандиозный снежный ком, и это происходило с каждой минутой его перемещения в пространстве.

ss69100

К чему стадам дары свободы.

Восстановление смыслов

Христианство и паулианство

Сущность учения
— Сущность учения Христа проста, ясна, доступна всем и может быть выражена одним словом: человек сын Бога .
— Сущность учения Павла искусственна, темна и совершенно непонятна для всякого свободного от гипноза человека [ человек раб своих господ ].

Основа учения
— Основа учения Христа в том, что главная и единственная обязанность человека есть исполнение воли Бога, то есть любви к людям.
— Основа учения Павла в том, что единственная обязанность человека — это вера в то, что Христос своей смертью искупил и искупает грехи людей.

Награда
— По учению Христа, награда за перенесение своей жизни в духовную сущность каждого человека есть радостная свобода этого сознания соединения с Богом.
— По учению Павла, награда доброй жизни не здесь, а в будущем, посмертном состоянии. По учению Павла, жить доброй жизнью надо, главное, для того, чтобы получить за это награду «там».

Основа учения Христа — истина, смысл — назначение жизни.
Основа учения Павла — расчет и фантазия.
Из таких различных основ вытекают еще более различные выводы.

Мотивация
— Христос говорит, что люди не должны ждать наград и наказаний в будущем и должны, как работники у хозяина, понимать свое назначение, исполнять его.
— Учение Павла основано на страхе наказаний и на обещаниях наград, вознесения на небо или на самом безнравственном положении о том, что если ты веришь, то избавишься от грехов, ты безгрешен [ страх наказания и положение о том, что уверовавший безгрешен ].

Там, где в евангелии признается равенство всех людей и говорится — что велико перед людьми, мерзость перед Богом. Павел учит повиновению властям , признавая их от Бога, так что противящийся власти противится Божию установлению.

Евангелие говорит, что люди все равны. Павел знает рабов и велит им повиноваться господам .

Христос говорит: «Не клянись вовсе и кесарю отдавай только то, что кесарево, а то, что Богово — твоя душа — не отдавай никому».
Павел говорит: «Всякая душа да будет покорна высшим властям: ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Римл. XIII, 1, 2).

Христос говорит: «Взявшие меч от меча погибнут».
Павел говорит: «Начальник есть божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч, он — божий слуга… отмститель в наказание делающему злое» (Римл. XIII, 4).

Но не одни эти противоположные учения Христа и Павла показывают несовместимость великого, всемирного учения, с мелкой, сектантской, случайной, задорной проповедью непросвещенного, самоуверенного и мелко-тщеславного, хвастливого и ловкого еврея.

Несовместимость эта не может быть очевидна для всякого человека, воспринявшего сущность великого христианского учения. А между тем целый ряд случайных причин сделали то, что это ничтожное и лживое учение заняло место великого вечного и истинного учения Христа и даже на много веков скрыло его от сознания большинства людей.

Правда, во все времена среди христианских народов были люди, понимавшие христианское учение в его истинном зна чении, но это были только исключения. Большинство же так называемых христиан, в особенности после того, как властью церкви писания Павла были признаны непререкаемым произведением святого духа , — верили, что именно это безнравственное и запутанное учение, поддающееся, вследствие этого, самым произвольным толкованиям, и есть настоящее учение самого Бога-Христа.

Люди мирно живут между собой и согласно действуют только тогда, когда они соединены одним и тем же мировоззрением: одинаково понимают цель и назначение своей деятельности.

Христианская религия , облекаясь в торжественные формы, долгое время отвечала нравственным и умственным требованиям европейских народов. Но представляла собой очень неразумное и внутренне противоречивое соединение самых основных и вечных истин о жизни человеческой.

Чем дальше подвигалась жизнь, чем больше просвещались народы, тем все очевиднее и очевиднее становилось внутреннее противоречие, заключающееся в этой религии, ее неосновательность, несостоятельность и ненужность. Так продолжалось веками, и в наше время дошло до того, что христианская религия держится только инерцией , никем уже не признается и не исполняет главного свойственного религии внешнего воздействия на народ: соединение людей в одном мировоззрении, одном общем всем понимании назначения и цели жизни.

Знаю, что то, что я имею высказать теперь, именно то, что та церковная вера, которую веками исповедовали и теперь исповедуют миллионы людей под именем христианства , есть не что иное, как очень грубая еврейская секта, не имеющая ничего общего с истинным христианством , — покажется людям, исповедующим на словах учение этой секты, не только невероятным, но верхом ужаснейшего кощунства.

Но я не могу не сказать этого. Не могу не сказать, потому что для того, чтобы люди могли воспользоваться тем великим благом, которое дает нам истинное христианское учение, нам необходимо, прежде всего, освободиться от того безсвязного, ложного и, главное, глубоко безнравственного учения, которое скрыло от нас истинное христианское учение. Учение, скрывшее от нас учение Христа, есть учение Павла [паулианство], изложенное в его посланиях и ставшее в основу церковного учения. Учение это не только не есть учение Христа , но есть учение прямо противоположное ему.

Стоит только внимательно прочесть евангелия, не обращая особенного внимания на все то, что носит печать суеверных вставок, сделанных составителями, вроде чуда Каны Галилейской, воскрешений, исцелений, изгнания бесов и воскресения самого Христа, а останавливаясь на том, что просто, ясно, понятно и внутренне связано одною и тою же мыслью, — и прочесть затем хотя бы признаваемые самыми лучшими послания Павла, чтобы ясно стало то полное несогласие, которое не может не быть между всемирным, вечным учением простого, святого человека Иисуса с практическим временным, местным, неясным, запутанным, высокопарным и подделывающимся под существующее зло учением фарисея Павла.

* Из статьи Л.Н. Толстого «Почему христианские народы вообще и в особенности руский находятся теперь в бедственном положении», 1907 год.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Звёздный стиль - женский сайт